Британцам казалось, что многие из этих течений опровергают друг друга. Например, социальные реформаторы требовали отменить детские браки, а ревайвалисты — сторонники старых традиций — их поддерживали. На севере поборники языка хинди спорили с апологетами литературного наследия, написанного на языке урду. Маратхи, которые в память о Шиваджи готовы были узаконить акты насилия, противоречили универсалистам, таким как Брахмо Самадж, провозглашавшим гуманность и индуистское ненасилие. В Бенгалии, как и в Махараштре, индийское возрождение часто противопоставлялось британскому правлению, равно как и его предшественникам — мусульманским падишахам и набобам. Те и другие считались для индусов равно чуждыми. Банким Чандра Чаттерджи пошел еще дальше. Его знаменитый роман «Обитель радости» («Ананда Матх», 1882) призывал к борьбе не против британцев, пришедших в Индию как освободители, но против тирании и засилья мусульман^{369}.

Нужно ли говорить, что мусульмане не примкнули к этому и многим другим течениям индусов? На севере активизировались как исламские фундаменталисты, взывавшие к поддержке бедноты, так и те, кто более гибко подходил к вопросам веры, пытаясь приспособиться к западной политике. Отличным примером последних является Саид Ахмед-хан, основавший в 1875 году в Алигархе (между Дели и Агрой) Англо-мусульманский Восточный колледж, позже университет.

Все эти движения и течения наполняли политическую борьбу религиозными, социальными и культурными оттенками. Когда Вивекананда, первый из индийских гуру, обратился к мировому сообществу, он постарался привлечь на свою сторону международное общественное мнение. Когда Арья Самадж, реформатор и основатель агрессивного индуистского «Арийского движения», проводил в Пенджабе показательные акции, он апеллировал к мировой науке, в особенности к таким сторонникам панарийской теории, как Макс Мюллер, профессор санскрита в Оксфорде. Вдобавок высокопоставленные теософы показали отличный пример ежегодных собраний. Но главной политической силой в Калькутте, Бомбее и Пуне был Дадабхаи Наороджи со своими сторонниками. Они первыми провозгласили необходимость национального конгресса. Организация его началась во время гонений на Рипона, зимой 1884 года^{370}. Аллана Хьюма европейские историки признают зачинщиком. 72 делегата первого Конгресса считали, что Хьюм отлично подходит на роль секретаря и спикера как человек, который не принадлежит ни к какой касте или общине.

А еще Хьюм располагал достаточным количеством времени и денег, чтобы потратить их на Конгресс. В последующее десятилетие Конгресс собирался ежегодно, его организовывал местный комитет города, в котором решали проводить заседания. Председателя выбирали каждый раз заново. «Нет ни оплачиваемых участников, ни постоянной организации, ни должностных лиц кроме генерального секретаря (как правило, Хьюма), ни центральной конторы, ни фондов»^{371}. Конгресс собирался на рождественских каникулах, чтобы не мешать повседневной работе юристов, журналистов и других гражданских служащих. Заседания велись на английском языке, единственном доступном всем делегатам. Предполагалось, что Конгресс носит всеиндийский характер, поэтому вопросы местного характера следовало обобщать, принимая единые для всех решения.

Неудивительно, что в первые годы заседания Конгресса проходили в атмосфере сдержанности и настороженности. Дафферин едко замечал, что на нем представлены «микроскопические меньшинства». Лорд Керзон (вице-король в 1899–1905 гг.), хотя и считал, что полупостоянные комитеты превратились уже, скорее, в партию, говорил, что Конгресс стремительно движется к падению. Разочарование охватило даже сторонников, порицавших Конгресс за «нищенство», когда в 90-х годах на ритуальные просьбы о пожертвовании на политические, экономические и социальные нужды пришел ответ из Лондона в виде субсидий. Хотя Конгресс продолжал играть роль зародыша всеиндийского парламента, свои упования он возлагал на парламент в Вестминстере, а в нем на Британскую либеральную партию и на влиятельных лиц в Лондоне, наподобие Дадабхаи Наороджи.

Закон о советниках 1892 года явился общепризнанным триумфом Конгресса. Он упразднял назначенных вице-королем советников губернаторов в провинциях. Теперь такие должности могли занимать индийцы, посредством выборов, пусть и не прямых. Это выглядело как дальний отголосок свараджа (самоуправления), о котором столько говорилось на Конгрессе, и давало возможность большему числу индийцев заняться политикой. Доступ к высшим ступеням управления открылся в 1893 году, когда парламент в Вестминстере признал требования Конгресса о том, чтобы экзамены на высшие государственные должности проводились в Индии, как и в Англии. Этому сопротивлялось уже индийское правительство, мотивируя отказ тем, что свободный конкурс будет дискриминировать местных кандидатов. Он даст преимущество, считали в правительстве, образованной индусской элите в ущерб менее ученым мусульманам и сикхам северо-запада, на чьей лояльности держатся индийская армия и британское правление.

Опасения мусульман не подтвердились. Хьюм отчаянно добивался поддержки мусульман, но как только он в 1892 году уехал в Англию, стала укрепляться оппозиция Саида Ахмед-хана. Высказывая аргументы, которые в конечном счете привели к появлению Пакистана, Саид настаивал на том, что хорошее правительство должно работать в стране, связанной воедино узами расы, веры, обычаев, этики, культуры и исторических традиций, а если этих условий нет, оно способно лишь нарушать спокойствие и благоденствие. Эту страну он любил описывать как ясноглазую невесту, один глаз которой индийский, а другой мусульманский, и оба сияют одинаково ярко. Любая косметика, которая скроет один глаз в пользу другого, испортит красоту.

БРИТАНСКИЕ ВИЦЕ-КОРОЛИ ИНДИИ

Чарльз Джон, 1-й граф Каннинг 1858–1862

Джеймс Брюс, 8-й граф Элгин 1862–1863

сэр Джои Лоуренс 1864–1869

Ричард Берк, 6-й граф Мэйо 1869–1872

Томас Баринг, 1-й граф Нортбрук 1872–1876

Эдвард Литтон, 1-й граф Литтон 1876–1880

Джордж Робинсон, 1-й маркиз Рипон 1880–1884

Фредерик Блэквуд, 1-й маркиз Дафферии и Эйва 1884–1888

Генри Фицморрис, 5-й маркиз Ландсдоун 1888–1894

Виктор Брюс, 9-й граф Элгии 1894–1898

Джордж Керзон, 1-й маркиз Керзон из Келлестона 1898–1905

Гилберт Элиот, 4-й граф Минто 1905–1910

Чарльз Хардинг, 1-й барон Пенсхерст 1910–1916

Фредерик Тенгер, 1-й виконт Челмсфорд 1916–1921

Руфус Айзекс, 1-й маркиз Рединг 1921–1926

Эдвард Вуд, лорд Ирвин, 1-й граф Галифакс 1926–1931

Томас Фримэн, 1-й маркиз Уиллиндон 1931–1936

Виктор Хоуп, 2-й маркиз Линлитгоу 1936–1943

Арчибальд Уэйвелл, 1-й виконт и граф Уэйвелл 1943–1947

Луис Маунтбегген, 1-й виконт и граф Маунтбегген 1947

Негодование высказывали в Конгрессе не только мусульмане. Многие возмущались приверженцами элиты, «попрошайками» и особым положением английского языка. В конце 90-х годов, на фоне волнений на фабриках, голода и вспышек чумы, в Махараштре появились первые признаки поляризации Конгресса. Умеренные, предпочитавшие конституционные методы, хотя и опирались на подорванную экономику и спорную политику, были представлены Фирузшахом Мехтой и Гопалом Кришной Гокхале. Их влияние опиралось на интеллектуалов Бомбея. В то же время радикалы напирали на популизм Маратхи и более практичные методы Бала Гангадхара Тилака, который наибольшее влияние имел в Пуне.

Гокхале — лектор Бомбейского университета — и Мехта — парс, работавший юристом — считали, что нужно набраться терпения, и делили время между председательством в Конгрессе и участием в совете вице-короля. Тилак же, происходивший из того сообщества брахманов, из которого выросло государство Маратха с его пешвами, знал общественное мнение из опыта работы редактором в газетах Маратхи. Тут и придание политической окраски празднествам, связанным с культом Ганапати (Ганеши), и патриотические марши неповиновения Шиваджи, и осторожные бойкоты и акции гражданского неповиновения. В 1897 году Тилак описал самый известный из подвигов Шиваджи — как тот выпустил кишки биджапурскому полководцу Афзал-хану с помощью страшных стальных когтей. Вскоре был убит британский офицер, и Тилака обвинили в подстрекательстве. Он, как козел отпущения, был приговорен к тюремному заключению за первый приписанный ему террористический акт. Это превратило Тилака в жертву политических репрессий. Новое убийство, в 1908 году, всколыхнуло весь Бомбей. Тилак сделал важное открытие — последствия экстремистской риторики могут превосходить то, к чему эта риторика призывает.