Британцы любят вспоминать, сколько их страна инвестировала в создание инфраструктуры, особенно в железные дороги и оросительную систему Индии. Они отмечают и роль Великобритании в формировании платежной системы. Критики, однако, указывают не на теоретическое процветание Индии, а на фактическую нищету. Еще в 1866 году Дадабхаи Наороджи, будущий Великий конгрессмен, задался вопросом, кому на самом деле выгодны поезда и куда текут каналы? Он фактически разработал «теорию каналов», отголоски которой до сих пор вызывают множество споров.

Эта теория утверждает, что доходы Индии, вместо того, чтобы инвестировать в модернизацию и индустриализацию экономики, чтобы поддерживать нужды растущего населения, выводились из страны. Главный канал вел прямиком в Лондон, англичане называли его «home chargers» — «те, кто отправляет деньги домой». Это всевозможные правительственные чиновники, армейские офицеры, получавшие жалования и пенсии, руководители торговых контор, акционеры частных железных дорог. Если подсчитать, получается, что примерно четверть годового дохода Индии отправлялась платежами в Англию. А если прикинуть, сколько из оставшейся части тратилось на военные авантюры в Афганистане и Бирме, стоит ли удивляться, что Индия жила бедно и что ее народ часто голодал?

Эта теория содержала также анализ работы каналов. Государственный секретарь по делам Индии в Лондоне получал фунты для оплаты счетов служащих в Индии. В Индии эти фунты беспошлинно конвертировались в рупии, чтобы на жалование можно было купить индийские товары. Значит немалую часть в формировании каналов играл частный сектор. Доход от экспорта тоже не приносил ощутимой пользы индийцам. Более того, экспорт составляло главным образом сырье, что мешало развиваться индийской промышленности. Классический пример — хлопок. Во времена Ост-Индской компании британцы закупали в основном готовый штучный товар. Позже фабрики Ланкашира превзошли ручные ткацкие станки индусов, и закупать стали сырой хлопок и пряжу. Потом в Бомбее появились новые ткацкие фабрики, которыми владели зачастую индусы, но британцы задавливали их тарифной политикой.

Промышленность Индии — производство хлопка, джута, кокосового волокна и угля — находилась в зачаточном состоянии и требовала поддержки, а британцы настаивали на свободе торговли. Их политика невмешательства распространялась даже на налоги на землю. На фоне растущих цен на сырье фиксированный земельный налог был весьма неудобен. Однако правительство предпочитало искать другие источники дохода, вместо того чтобы скорректировать земельные поборы. К примеру, был введен подоходный налог. Восстание сипаев показало, насколько неприемлемы для Индии государственные плантации, предложенные Мани, и насколько опасно вторжение в ее экономику.

Консерватизм правительства не означал, что индийцы готовы полностью отказаться от плантаций. В тех регионах, которые ориентировались на определенные культуры, как, например, в горах Ассама, где выращивали чай с 50-х годов XIX века, продолжали использовать труд по кабальным договорам. Упразднение рабства и появление контрактов способствовало перетоку индийской рабочей силы на Шри-Ланку, в Бирму, Малайзию, на Фиджи, Маврикий, в южную и восточную Африку и на Карибские острова. В XIX веке среди этих трудовых мигрантов царила высокая смертность, а условия договоров были столь жестоки, что они мало отличались от рабства. Поток эмигрантов дал импульс пробуждению национального самосознания. М. К. Ганди, побывав в Африке, обрел вдохновение для первых опытов «упорства в истине» (сатьяграха).

Свой путь на родину молодой Ганди нашел в юго-восточной Африке, работая на гуджаратской торговой фирме. Индийские моряки и торговцы поддерживали связь с Юго-Восточной Азией еще во времена Палов и Чолов, а при мусульманах, португальцах и британцах эти связи расширились. Теперь они опоясывали Индийский океан, доходили до Тихого океана, до Адена, Занзибара, восточной и южной Африки, Китая, Японии и даже Тихоокеанского побережья Северной Америки. Во всех местах, где развевался британский флаг, присутствовали небольшие группы индийских клерков, охранников, портовых рабочих и другого персонала. Такие группы, будь они в Ванкувере или в Сингапуре, вносили свою лепту в борьбу за независимость Индии. Они, как и масса мигрантов, работавших по договорам, привлекали к Индии взоры международной общественности.

Диаспоры, поддерживавшие религиозные и культурные традиции, образовали ряд «Маленьких Индий» от Сингапура до гвианского Джорджтауна, где колонии английские порождали колонии индийские. В давно забытые времена Канишки и Каракорумского тракта Индия, даже находясь в состоянии глубокого политического упадка, успешно распространяла свое культурное влияние. Теперь же, связанные телеграфом и судоходными путями, индийцы выступали и как агенты политизации внутрь страны. Из Японии пришли идеи о возрождении Азии, из Европы — новости о борьбе Ирландии против британского режима, из белых поселений Африки и Канады — призывы к обретению автономии и созданию независимого государства. Индия была не одинока. Британский режим — не вечен и уязвим.

Диаспоры, пополняемые в XX веке дальнейшим исходом индусов, в основном в Европу, Северную Америку и страны Персидского залива, стали одним из крупнейших мировых сообществ. В одной лишь Великобритании число иммигрантов с субконтинента превышало число гражданского английского населения Индии за два столетия британского правления. В 1880–1930 годах из Индии в среднем выезжали около четверти миллиона индийцев в год, главным образом из Тамилнада, Кералы и Гуджарата. Но хотя они и оказывали значительное давление на те страны, куда прибывали, на демографии самой Индии это никак не сказалось. Отчасти потому, что эмигранты, отработав пятилетний контракт, обычно возвращались. Так же дело обстояло и с индийскими частями британской армии, служившими в Китае, Юго-Восточной Азии, Персии и Африке. Так же было и с адвокатами, вроде Ганди, администраторами, докторами и прочими выпускниками индийских университетов, которые во множестве разъезжались по чужим странам, чтобы набраться опыта. Некоторые из индийцев вбирали опыт других культур и с высоты его могли судить о самих себе как об индийцах, а не представителях какой-то народности или касты. Неудивительно, что большая часть таких титанов освободительного движения, как Дадабхаи Наороджи, Джинна, Ганди и Джавахарлал Неру вернулись в Индию из-за рубежа.

Возможность учиться за границей была доступна немногим. Для большинства индийцев достижения западной мысли открывались только через университетское образование, а также через газеты и книги. В атмосфере политически напряженной жизни трех основных городов — Калькутты, Бомбея и Мадраса — споры разгорались все сильнее и становились все интеллектуальнее. Приводилось множество аргументов, брались в пример разные идеологии из мирового опыта, особенно японская идея модернизации и англо-ирландские разногласия. Поражает энтузиазм, с каким прилагались политические и социальные усилия для нахождения верного решения. Но в городах, где присутствовали все касты, языковые, профессиональные и социальные группы, национализм воспринимался не как сумма общих усилий, а как единое и неделимое целое. Он был чем-то, ревностно взращенным глубоко изнутри.

Высшим образованием обладала крохотная элита. Книги и газеты редко можно было встретить вне крупных городов. Доморощенный националист мофусила (так называли загородную местность) считал, что его самосознанию мешает исключительно повсеместное присутствие англичан. Как и в 1857 году, сыграла роль разница в восприятии. Кристофер Бейли проводил исследования в Аллахабаде и других северных городах и обнаружил, что в городской среде существуют националистические группы, которые могут представлять единое мнение в Национальном конгрессе. «В основных центрах севера Индии, где говорят на хинди, новые религии и политические ассоциации не теряют связи с уже существующими храмами, сабхами (советами) и коммерческими кругами. К примеру, в Аллахабаде великий праздник омовения Магх (или Кумбха) Мела сплачивает торговые и религиозные сообщества не хуже, чем «Бар Лайбрери» (клуб юристов в Белфасте)^{364}.