БРИТАНСКИЕ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРЫ ИНДИИ
Уоррен Гастингс 1773–1785
* Джон Макферсон 1785–1786
Чарльз Корнуоллис, второй граф Корнуоллис 1786–1793
Джон Шор 1793–1798
Ричард Уэллсли, второй граф Морнинпон 1798–1805
Чарльз Корнуоллис, второй граф Корнуоллис 1805
* Джордж Барлоу 1805–1807
Гилберт Эллиот, первый граф Минто 1807–1813
Фрэнсис Гастингс, второй граф Мойры 1813–1823
* Джон Адам 1823–1824
Уильям Амхерст, первый граф Амхерет 1824–1828
Лорд Уильям Бентинк 1828–1835
* Чарльз Меткалф 1835
Джордж Иден, первый граф Окленд 1835–1841
Эдвард Лоу, первый граф Элленборо 1841–1844
Генрн Хардиндж 1844–1848
Джеймс Эндрю Дальхузи 1848–1856
Чарльз Канниш, первый граф Каннинг 1856–1862
* И. о. генерал-губернатора
Жителям Авадха причин аннексии никто не объяснял.
Немногие могли понять, отчего слабый, беззащитный князь, который не делал худа британцам, но, как и его предки, доверял им, отстранен от власти. Он не был жестоким тираном. Его изнеженность и беспечное отношение к средствам подданных не являлись в глазах народа таким грехом, как для британцев{352}.
Взамен «беспечного отношения» и самодержавной эксплуатации британцы возвестили о своем прибытии радикальными переменами в вопросах сбора налогов. Основываясь на опыте соседних Северо-Западных провинций и стремясь иметь дело напрямую с земледельцами, они оставили не у дел влиятельную аристократию Авадха, потомственных сборщиков налогов, талукдаров. Земледельцы, трудами которых собирались попользоваться, тоже были изрядно напуганы.
Аннексия произвела то же впечатление, что и в Пенджабе. Часть армии была демобилизована. 40 000 человек из Бенгальской армии, набранных в Авадхе, потеряли свои привилегии. Когда статус их родины понизился до британской провинции, эти люди утратили привилегированный статус, который обеспечивал их семьям и родственникам безопасность и неприкосновенность. Теперь они отличались от прочих брахманов и раджпутов — сипаев, набранных в Бихаре, Варанаси и Аллахабаде — только подозрительностью. Они боялись, что их пошлют служить за пределы Индии. Они боялись чужого начальства, которому нет дела до их веры. И они как-то очень по-своему горевали из-за того, как обошлись с их наследным правителем в Лакхнау Любая из этих причин могла привести к волнениям — и кое-где приводила. Все вместе стало поводом к восстанию.
1857 год и далее
«События 1857 года… нашли больше эмоциональных откликов в литературе, чем какое-либо другое событие в истории Индии»{353}. Таков итог анализа документов тех времен. Этот год стал водоразделом между британским правлением и индийским ответом на него. Но интерпретация этих событий остается противоречивой, как и их характеристика. Британцы говорят о Сипайском, Бенгальском или Индийском мятеже. Индийцы славят Национальное восстание или Первую войну за независимость. Источники, менее близкие к обоим народам, упоминают Великое восстание. В любом случае то, что произошло в 1857 году, простому анализу не поддается.
К примеру, нельзя этот мятеж приравнивать к традиционной, даже «феодальной» форме реакции, которая, не увенчавшись успехом, открыла новую эру национализма и политически организованного протеста. В Сипайском восстании приняло участие множество различных групп, каждая с собственным поводом для недовольства. Не всегда решающим фактором становились плюсы и минусы британского правления. Линия фронта порой проходила между городским и сельским населением, между оседлыми и кочевыми народами, между высшими и низшими кастами, землевладельцами и арендаторами, мусульманами и индусами. Странно при этом искать национальный характер сил, поддержавших восстание или ему противостоявших.
Из пострадавших и недовольных многие оказались настойчивы в своих претензиях и спровоцировали первые протесты и мятежи. Некоторых мятежников преподносили и продолжают преподносить как националистов. Но всеиндийским патриотизмом они еще не обладали. Это отражалось даже в том, что британское правительство не воспринимало Индию как единую страну. Каждое представительство (Калькутта-Бенгалия, Мадрас, Бомбей) имело свою армию и свою администрацию. Поэтому, хотя восстание охватило почти все общины, главным образом в северной Индии, и хотя без националистической риторики не обошлось, немалая часть будущего народа и крупные центры британского правления остались неохваченными. Более того, если «историки будущего начнут трактовать национализм шире и обнаружат его проявления ранее»{354}, не стоит сбрасывать со счетов и традиционные формы сопротивления, которые встречались гораздо раньше 1857 года. Иными словами, «великий водораздел» индо-британских отношений оказался широким плато, на котором потоки нередко текли в разные стороны.
Но, по крайней мере, можно согласиться с тем, что Сипайское восстание началось в войсках Ост-Индской компании. Оно было не первым. Накануне битвы при Баксаре, случившейся столетием раньше, сипаи отказались повиноваться и были жестоко наказаны Гектором Манро. В 1806 году при Веллоре, в Тамилнаде, новые требования к униформе и указание носить на головном уборе значок из кожи (что неприемлемо для индусов) привело к восстанию в мадрасской армии. И, как уже говорилось, во время бирманской, синдской и пенджабской кампаний сипаи несколько раз устраивали бунты, поскольку «чужеземная служба» лишала их кастовой принадлежности.
В 1857 году, вскоре после того, как Дальхузи остудил все еще тлевшее недовольство по поводу «чужеземной службы», бенгальских сипаев начало беспокоить другое посягательство на их верования. Патроны для новых ружей хранились в бочонках со смазкой, предположительно содержавшей свиной и говяжий жир. Кроме того, патроны еще и требовалось скусывать зубами. Для почитающих коров индусов и для неприемлющих свинины мусульман новая амуниция была столь же отвратительной, как если бы ее обваляли в экскрементах, и столь же смертельной, как если бы ее отравили цикутой.
Хотя вызвавшие протест патроны довольно быстро заменили, теперь вся амуниция казалась подозрительной, как и продовольствие — мука и растительное масло. Однажды пойманным на нечестивости, британцам приходилось следить за каждой мелочью, чтобы не оскорбить обычаи сипаев. Ведь так можно было лишиться возможности обращать последних в христианство. В самой Бенгалии мятеж из-за патронов был с легкостью подавлен в феврале 1857 года, но его отголоски распространялись повсюду, множились и набирали силу.
Свидетельства об организованной подготовке восстания неубедительны. Организатором стало недоверие, вдохновителем — британская черствость. В гарнизоне Мирута — важного города в 60 километрах от Дели — британцы особенно жестоко обошлись с 85 солдатами, отказавшимися стрелять новыми патронами. Они были публично унижены перед гарнизоном. На следующий день их сослуживцы восстали, требуя освободить товарищей из заключения. Они принялись ломать оружие и убивать живших в городе европейцев. Начинался май, жаркий месяц в засушливой провинции. Сухие, как трут, гарнизонные казармы из прутьев и соломенные крыши офицерских домов запылали, подожженные в порыве ярости.
Во многих английских описаниях событий того времени фигурируют образы трута и искры. В Мируте был зажжен огонь, который расплескался пожаром по иссохшей долине Ганга и глубоко забрался в лесные заросли центральной Индии. Никто не знал, где в очередной раз вспыхнет пламя мятежа. Даже потушенное, оно разгоралось вновь. Представляя мятеж как национальное бедствие, стремятся показать его особенность. Что еще можно сказать, когда с тупой жестокостью и без всякой видимой цели убивают своих и чужих, невинных очевидцев, женщин и детей?
Мятежники, однако, понимали цель пожара. Из Мирута первые недовольные двинулись сразу на Дели, к высшей власти Великого Могола. Бахадур-шах Зафар (Бахадур Шах II), 82-летний старец, занимал Красный форт Шах-Джахана последние 20 лет. У царя не было ни подданных, ни войска. Да если бы вдруг те и появились, его положение вряд ли бы улучшилось. Тем не менее его британских тюремщиков перехитрили, задавили числом и вышвырнули из города. Когда местные сипаи присоединились к тем, что пришли из Мирута, царю оставалось только их поддержать. Но если Великому Моголу не было пользы от повстанцев, то для повстанцев одобрение Великого Могола значило очень многое — оно преобразило восстание. За несколько часов полковая смута обернулась политическим мятежом, бросавшим вызов режиму на законных основаниях. «Не оставалось ни малейшего сомнения в том, что мятежники захотят избавиться от иноземных правителей и восстановить старый порядок, которого царь Делийский был законный представитель»{355}.
