Утратив коммерческие выгоды, Компания сохранила статус политического поприща и козла отпущения. Невнимательность Лондона и удаленность Индии могли бы позволить ей существовать дальше, но слишком известна была легенда о ее неподотчетности. В конце концов формулировка «неверное руководство компанией» звучала не так грозно, как «злоупотребление должностью». Поэтому, несмотря на победоносные армии, шагавшие по субконтиненту, силы Компании таяли. Афганская, синдская и сикхская кампании прошли либо в интересах правительства, либо были спровоцированы его ставленниками. Компания молча уступала, потому что уже, по сути, была национализирована. Подобно набобам Авадха, проводившим дни в пышных шествиях под британским покровительством в Лакхнау, или бывшему пешве, получавшему пенсию в Канпуре, или даже самому Великому Моголу, коротавшему жизнь в душных комнатах делийской крепости, заслуженная Компания превратилась в еще одного кукольного деспота Индии, тщившегося словить ускользнувшую власть.
Среди условий возобновления хартий компании в 1813 году было и разрешение деятельности в Индии христианских миссий. Компания неохотно на это согласилась. Уже давно назревала опасность того, что индусы и мусульмане сочтут британское правление угрозой для своей религии. Но клэпхемская секта евангелистов заполучила в свои сети генерал-губернатора (сэра Джона Шора) и ведущего директора Компании, а также приобрела большое влияние в Вестминстере, так что противостоять давлению миссионеров стало невозможно. Уильям Уилберфорс, борец против рабства и член клэпхемской секты, заявил, что успех в деле отправки миссионеров в Индию «станет важнейшим после запрета работорговли»{347}. В 1813 году он в палате общин называл это дело весьма важным, «ибо наша вера высока, чиста и благодетельна, тогда как их — ничтожна, безнравственна и жестока». Подобно мусульманам, которых ужасало язычество, он объявил индуистских богов «настоящими чудовищами похоти, беззакония, разврата и зла». С таким определением охотно согласился Джеймс Милль, автор «Истории Британской Индии», опубликованной в 1820 году. «Поскольку индуизм является самым досадным и самым сильным из суеверий, какие когда-либо донимал) i и развращали человечество, индусы в самом деле наиболее порабощенный из человеческих народов»{348}. Избавление от этой «великой мерзости» — такой же священный долг всякого христианина, как и освобождение африканцев от рабства.
Лорд Уильям Бентинк, генерал-губернатор (1828–1835), симпатизировавший евангелистам, начал «реформацию» Индии. Преступлениями были объявлены сожжения вдов (сати) и ритуальные убийства на дорогах (тхаги). Эти ритуалы не являлись общепринятыми, не были центральными или непременными в индуизме. Законы, принятые против них, могли сберечь чьи-то жизни, но они в принципе заклеймили индуизм в христианском сознании. Хотя индийцев, принявших христианство, было немного и от худших проявлений евангелизма они были защищены, новая агрессивная идеология распространялась среди английского населения Индии. Само управление страной все больше преподносилось как священная миссия. Былая толерантность и даже содействие местной религии исчезали. Росла убежденность в превосходстве христианства. Если ранее европейцев заботила возможность индусов соблюдать запреты, то теперь до запретов дела не было. Раньше, когда напыщенный армейский капеллан или его исполненный благих намерений помощник изволили читать сипаям проповедь о «христианских ценностях», тем оставалось только поддакивать. Теперь, при слухах о грядущем обращении или принуждении к нарушению кастовых запретов, они мрачно роптали.
Уилберфорс никогда не бывал в Индии. Как и Джеймс Милль, который, как историк, а затем влиятельный представитель Ост-Индской компании в Лондоне, рассуждал о теории и практике управления Индией на основе научного анализа и утилитаристского политического мышления. Знание об индийском хуманизме и его ужасающем многообразии многое дало бы этим исследованиям. Миллю и его приближенным, в том числе сыну Джону Стюарту Миллю, тоже служившему в Компании, было очевидно, что «счастье многих» зависит от того, как составлены законы, о полезности и моральности которых можно судить по простым признакам — они должны приносить максимум выгоды. В Британии промышленная революция развернулась, когда паровая машина потащила общество в направлении изобилия и благоустройства, и все общество подчинилось необходимости социальных и избирательных реформ. Хотя в таком доиндустриальном государстве, как Индия, не усматривалось явного кандидата на место в парламенте, реформы и модернизация были необходимы.
«Низкие налоги и хорошие законы — вот все, что требуется для национального и индивидуального благополучия на всей земле», — заявлял Милль-старший. Бентинк с ним соглашался. За время долгого правления он сокращал расходы, активно разрабатывал законы и провел целый ряд реформ. Но сокращение расходов сказалось на армии, положение которой ухудшилось, и не привело к снижению налогов. Налоги служили основным источником дохода с земель, поэтому неразрешимые разногласия возникли между защитниками «перманентного» соглашения о доходах, которое ввел в Бенгалии Корнуоллис, и системы риотвари, которую предпочитал Манро на юге. Первая сформировалась под влиянием британской аристократии в Бенгалии. Она позволяла главным заминдарам собирать налоги. Их посчитали за землевладельцев и фактически таковыми сделали. Система Манро, на которую больше повлияли местные традиции южных поселений, зависела от сборов с риотов (крестьян). Все вышестоящие посредники при такой системе считались паразитами. Утилитаристы предпочитали вторую систему. Ее, правда со значительными доработками, применили в землях маратхов, затем в районе, который британцы называли Северо-Западными провинциями, вокруг Дели и Агры.
Но в горячих спорах о достоинствах этих систем часто не замечали, что обе они основаны на некоторой новой величине — платежеспособности. Эта величина показывала, кто на самом деле владеет землей. Неспособность заплатить стала поводом для исключения из законных процедур. Такие схемы предполагали максимальное налогообложение и минимум исключений. Земледелец, платящий налоги, становился, скорее, арендатором. И арендатору, и землевладельцу права на землю больше не давались даром. Тяжелые налоги индийцам были не в новинку, хотя обычно они появлялись в периоды затишья и благополучия. Но в британском исполнении налогообложение оказалось негибким и неизбежным. Если задолженность по налогам оставалась неоплаченной, должник лишался собственности, которая изымалась в судебном порядке и направлялась в свободную продажу. Конечно, обвинения в том, что британский сборщик налогов вместе с индийским ростовщиком подрывают сельскохозяйственную экономику страны, выглядели чересчур упрощенно. Но постоянное вмешательство правительства вызывало критику и враждебное отношение.
Призыв Милля к принятию «хороших законов» вызвал шквал законодательной деятельности. Чтобы помочь Бентинку с формулировками, Томас Бабингтон Маколей, сын преподобного лидера евангелистов, был отправлен в Индию в качестве советника генерал-губернатора по юридическим вопросам. Его проект уголовного кодекса был принят только через 20 лет, а главный вклад в проведение реформ он внес в области образования. Миссионеры полагали письменность и образование важными инструментами христианства. Маколей, считавший утилитаризм в европейской науке и культуре свежим просветительским веянием, настаивал на том, что это должны быть именно английская письменность и западный курс обучения. Он стремился создать «класс индийцев по крови и цвету кожи, но англичан по вкусам, суждениям, нравам и интеллекту… Они стали бы посредниками между нами и теми миллионами, которым мы правим»{349}. Средства на это выделялись смешные, но сами принципы были одобрены, и в 1835 году признали, что обучение следует вести на английском языке. Вместо того чтобы британцам разбираться в сложной семье индийских языков и с трудом преодолевать культурную пропасть, приспосабливаясь к путанице местных институтов и традиций, проще было подвергнуть индийцев англификации и приобщить их к западной мысли и науке.
