Одно из условий Лахорского соглашения касалось «драгоценного камня, именуемого Кохинур, который взят у шаха Шуджи аль-Мулька махараджей Ранджит Сингхом. Сей камень махараджа Лахора должен отдать королеве Английской». Этот камень потерял Джон Лоуренс, член британского триумвирата, взявшего власть над Пенджабом. Позже алмаз был найден его слугой и вверен Дальхузи, который лично отвез камень из Лахора в Бомбей. «Он был зашит и еще раз зашит в пояс, обернутый вокруг моей талии. Один конец пояса цепью я пристегнул к шее. Я не расставался с поясом ни днем ни ночью»{342}. Алмаз не произвел впечатления на королеву Викторию, но она в 1850 году забрала добычу в Букингемский дворец.
Реформа и реакция
Ахалиабхаи Холкар, «царица-философ» Малвы, стала проницательным очевидцем крупных политических событий. В письме к пешве в 1772 году она предостерегала от отношений с британцами и сравнивала их объятья с медвежьими.
Иные твари, вроде тигров, могут быть убиты силой или хитростью, но убить медведя очень трудно. Он умрет лишь от прямого удара в морду. Иначе, застигнутый в своей силе, он защекочет добычу насмерть. Англичане действуют так же. По этой причине победить их трудно.
Иные враги проявляют свои намерения, порицая чью-либо семью или веру, разоряя деревни и разрушая города. Британцы, столь сдержанные на язык и столь выученные в поле, совсем не таковы. Их вражда может выглядеть как дружба, а война — как любезность. Против такого поведения трудно найти средство{343}.
«Иные твари», о которых писала Ахалиабхаи, несомненно означали афганцев и мусульман вообще. Мусульманские завоеватели в своих намерениях были откровеннее британцев. В контексте исламского триумфализма изгнание неверных и разрушение языческих храмов считалось благодеянием. А если, из-за политики или сочувствия, им пренебрегали, мусульманские историки всегда рады были приписать правителю благородство. От исламского правителя ожидали соблюдения исторических, летописных канонов.
С другой стороны, британцы имели обыкновение осуждать агрессию. Они казались непривычно свободными от религиозного фанатизма и династических амбиций. Их уважение к индусским и мусульманским традициям было похвальным, уважение к существовавшим институтам власти положительно приветствовалось. «Щекотливые» в вопросах покровительства, индийские правители готовы были терпеть невосполнимую потерю власти, если она давала возможность повысить престиж. Из путаной индийской иерархии начала выкристаллизовываться более стройная система княжеских титулов и званий. Раи и раджи были рады найти свое место в этой системе. Некоторые раджи, такие как предводители раджпутов и маратхов, стали махараджами. Среди мусульман, в индо-афганской династии Бхопалов прижились титулы вроде набоба или, в женском варианте, бегумы. Самый знаменитый из вождей пиндари взял титул набоба Тонка. В Майсуре молодой Вадияр получил царственное имя Кришнадева Рая III, обеспечив духовную связь с первым Кришнадевой, который из Виджаянагара гордо правил большей частью полуострова.
Хотя все перемены диктовались политическим расчетом, этот расчет не был циничен. Сотрудники Ост-Индской компании делали многое для сохранения туземной культуры, они были заинтересованы в том, чтобы индийцы знали свою историю. Пытливые и любознательные умы умели оторваться от круговорота купли-продажи и подсчета прибыли. Они обращались к таким предметам, как овладение языками и литературой Индии, восстановление ее истории, составление карт, классификация флоры и фауны. Эти «ориенталисты» обладали настоящим чувством чудесного. Их исследования были не просто пробой сил, попыткой осознать Индию. Источники сведений, чаще всего брахманы и джайны, разжигали интерес иностранцев и пользовались их покровительством. Из «открытий» таких исследователей, как сэр Уильям Джонс и Джеймс Принсеп, многие образованные индийцы узнавали о своей неординарности, о причинах гордиться прошлым. Неру стал одним из первых националистов, выразивших Джонсу и другим европейским ученым глубокую признательность{344}. Не последнюю роль в этих научных достижениях сыграли усилия Уоррена Гастингса, основавшего в 1784 году Бенгальское Азиатское общество, которое под председательством Джонса стало центром сбора научных сведений об Индии. Гастингс, как и Джонс, интересовался индийскими древностями, глубокое впечатление произвела на него та часть священных текстов, с которой он сумел ознакомиться. Он надеялся, что вооруженный подобными знаниями крестьянин сможет управлять Индией согласно своим обычаям и благодаря им сделает это лучше, чем кто бы то ни был.
Такой идеализм характеризовал эпоху Гастингса, на рубеже веков он породил поколение ученых-администраторов. Такие люди, как Колин Маккензи и Томас Манро на юге, Джон Малькольм в центральной Индии, Маунтстюарт Элфинстон и его помощник Джеймс Гфант Дафф в Махараштре и Джеймс Тоуд в Раджастхане, занимавшие важные военные или политические должности, внесли огромный вклад в изучение истории и географии этих областей. Неудивительно, что их наука временами превращалась в активное покровительство народам и династиям, которые они изучали, а порой история становилась веским аргументом в пользу британского вторжения. Конечно, поводом могло служить все, что угодно, но редкие индийские документы подходили для этого лучше, чем истории избиения индийцев мусульманскими завоевателями, описанные в мусульманских же летописях.
Малькольм, на основании опыта, приобретенного им в 20-х годах, отметил «всеобщее мнение местных жителей о нашем превосходстве в вере, мудрости, силе, по сравнению с их собственными правителями». Верное или нет, это замечание, подкрепленное наблюдениями других, оказало вдохновляющее действие. Встречаясь с другим, менее лестным убеждением, он рассуждал о прекрасном идеале, на котором основано мнение индийцев.
Немалое впечатление производит то внимание, с которым мы относимся к их обычаям, учреждениям и обрядам — с терпением и добротой, с которыми мы преподносим им сами себя. Любым действием, оскорбляющим их веру или суеверия, можно испортить это впечатление. Любым проявлением презрения или пренебрежения к их общинам или отдельным личностям, любой грубостью завоевателя, забывшего о тех принципах, на которых основана эта великая империя, которые одни только ее хранят{345}.
Томас Манро более легко относился к реальностям британского правления в далеких поселениях вокруг Мадраса. Он не предавался самодовольному патернализму. Верно, что некоторые завоеватели обращаются с индийцами грубо и жестоко. «Но никто не обращается с ними с таким презрением, как мы, никто не клеймит их, как народ, недостойный доверия, не знающий чести, годный лишь на то, с чем мы без них не справимся». Правосудие и управление следует передать в их руки, потому что (как он писал директорам Ост-Индской компании):
Ваше правление им чуждо и никогда не станет популярным. Вам есть что предложить вашим подданным, но вы не можете смотреть на это иначе, как на раздачу милостыни… Вместо этого следует развивать местную систему, использовать ее на пользу местных жителей, а не против них. Когда, с течением времени, ваши подданные смогут создать собственное действенное правительство, заслуженная слава и чувство исполненного долга будут наградой за ваши усилия{346}.
Такие покровительственные или пессимистические заявления начала XIX века стали, однако, неприемлемы в середине столетия. Изменилось британское представление о дееспособном правительстве. «Всеобщее мнение местных жителей» больше в расчет не принималось. Возможность «развивать местную систему» канула в небытие навеки. А мысли «ориенталистов» о том, что управление губительно для индийских традиций, потускнели благодаря жадности набобов, укрылись за холодной утилитарной логикой и подточились свободой торговли, которую поощряла церковь.
Торговое лобби настаивало на том, что экономику Индии следует открыть для внешних инвестиций и иностранных предприятий, бросая вызов монополии, на которой держалась Ост-Индская компания. Компания стала предметом пристального контроля со стороны правительства с конца 70-х годов и прямого управления со стороны Бюро контроля с 1785 года. Она утратила политическую независимость и большинство покровителей. Ее коммерческие интересы были разодраны в клочья во имя свободной торговли. Правительство, в интересах мануфактур, мечтавших получать новые прибыли на индийском рынке, и британских торговых домов Азии, желавших торговать индийской продукцией, периодически меняло содержание королевских хартий, урезая коммерческие привилегии. Все больше разоряясь, как это было в Майсуре и в государстве маратхов, Компания в 1793 году была вынуждена пойти на уступки, отказаться от монополии на торговлю с Индией в 1813-м и от еще более выгодной монополии на торговлю с Китаем в 1833 году.
