Тогдашнее процветание Бенгалии, а также ее независимость восходят к началу века и к назначению того, кого позже, через 10 лет после «могольской войны Чайлда», назовут Муршид Кули-хан. Рожденный в семье брахмана в Деккане, носивший множество имен, Муршид Кули-хан был найден, обращен, усыновлен, а затем представлен на службу Моголам в качестве одного из персидских эмиров Аурангзеба в Декане. Выдающиеся способности завоевали ему диван, или звание канцлера Хайдарабада. Оттуда он был послан собирать дань с Бенгалии. Как и его предшественники Шер-шах и Тодар Мал, он составил новый список налогов, учредил эффективную систему сбора, которым занимались в основном индусы (или те, кому ее перепоручали), и безжалостно оную насаждал. Также он перевел большинство джагиров из самых богатых частей Бенгалии в менее облагаемые налогами регионы в Ориссе. То, что сейчас называют Западной Бенгалией и Бангладеш, стало преимущественно землями кхалсы, другими словами — их доходы с земель причитались императору благодаря блистательному дивану.
Доходы в казну тотчас возросли. Средства передавались Аурангзебу в Декан и помогали финансировать его вендетту против маратхов. Император так обрадовался, что переименовал своего канцлера в Муршида Кули-хана в честь одного уважаемого чиновника, организовавшего сбор налогов в Декане после захвата этой земли Шах-Джаханом. Кроме того, Аурангзеб поддержал авторитет своего дивана перед лицом субудара, или тубернатора Бенгалии. В результате Муршид Кули-хан стал занимать обе должности. Он покинул Дакку, чтобы найти новую столицу «Муршидабада». В течение двадцати лет, которые прошли после смерти Аурангзеба, пока императоры в Дели возвышались и падали, он продолжал поставлять десятки миллионов рупий в казну. Император Фаррухсияр, ответственный за столь ценный для Компании фирман, признал его губернатором, а Мухаммед-шах утвердил его зятя в качестве наследника. Во всем, кроме имени, Муршид Кули-хан был первым набобом Бенгалии и основателем независимого царства.
Его зять «правил» с 1727 по 1739 год. По мнению руководителей Компании{312}, то была «эра порядка и хорошего управления». Хорошее правление продолжалось и при набобе Аливарди-хане (1740–1756). Но после унижения Моголов Надир-ханом налоги Бенгалии, разумеется, перестали поступать в Дели. Более того, с тех пор как Аливарди-хан оказался узурпатором, перед ним возникли другие сложности, прежде всего со стороны маратхов. В 1740-х годах Бхонсле из Нагпура почти ежегодно совершали налеты на территорию Бенгалии, опустошая все на своем пути до врат Муршидабада. Они заставили британцев в Калькутте построить «ров маратхов» вокруг своего поселения. На самом деле маратхи никогда не пересекали реку Хугли, не говоря уж о рве, а в 1751 году набоб Ориссы выплатил за них откупные. Но вкус к «финансовому терроризму», сначала со стороны маратхов, а затем набоба, когда тот готовился выступить против них, послужил причиной больших трудностей. Этот беспорядок, а также безопасность, обещанная защитой Калькутты, льготные тарифы и другие благоприятные условия торговли, оговоренные в фирмане, вызвали быстрый и незапланированный рост анклава Компании в Калькутте. Якорная стоянка и поселок 1690 года к 1750-му стал деловым городом-портом в Бенгалии с населением 120 000 человек. Гравюры того времени изображают величественные особняки на берегу, террасы и городские постройки с колоннами и фронтонами. Не видны менее благополучные районы, которые в Мадрасе называли «Черным городом», где проживало и работало большинство населения.
Успех Калькутты для Аливарди-хана, набоба Бенгалии, был и возмутительным, и привлекательным. Но мудро предпочтя золотые яйца жирной несушке, которая их откладывает, он относился к британцам столь же справедливо, как и к другим чужеродным колониям — французских и голландских торговцев. Он требовал от них дополнительных, но всегда обсуждаемых дотаций. Его преемник и внук, Сирадж ад-Даула, оказался меньшим консерватором, даже «в наибольшей степени неблагоразумным». За год он отвратил от себя чиновников своего деда, высших заминдаров, главных банкиров и все европейские торговые компании. «Главным его достижением была надежда, которую он подарил французам, что англичане в Бенгалии победят»{313}. Принимая во внимание, что Семилетняя война могла вот-вот ввергнуть европейцев в глобальное противостояние, это был несомненно подвиг. Сирадж прославился как человек, вызвавший гнев не одной самоуверенной торговой компании, но всех наглых торговцев.
Это должно было превратить его в героя национального возрождения. Но Сирадж не нашел достаточной поддержки даже среди неистовых ревизионистов Бенгалии, возможно, потому, что изгнание британцев не было с его стороны преднамеренным. Его требования — касательно выдачи нескольких беженцев, искавших убежища в Калькутте, сноса несогласованных укреплений вроде «рва маратхов» и отказ от торговых льгот, не прописанных в фирмане — не были ни безрассудными, ни новыми. Желание разрешить эти вопросы или получить взятку могли бы вполне его удовлетворить. Но контакты между новым набобом и европейскими компаниями были весьма скудными, а управляющий совет в Калькутте держался крайне инертно и утопал в самодовольстве. «Так проявляется непостоянство времен, — вспоминал некий генерал-адъютант, — и суровые меры не считались необходимыми»{314}. Город сам по себе давно уже перерос стены Форт-Уильяма и, вероятно, не имел защиты. Когда Сирадж появился на другой стороне рва маратхов с большой армией, британцы пришли в замешательство. Сирадж воспользовался этим и напал.
Хотя битва продолжалась пять дней, не было предпринято ни одной серьезной попытки начать переговоры, которые могли бы спасти Калькутту. Успешное отступление британцев завершилось паническим рывком к кораблям. Сирадж внезапно оказался хозяином города. И повелителем толпы европейских мужчин, женщин и детей, которые не успели бежать. Их разместили на ночь в тюрьме форта, «Черной дыре». Сколько их было — не ясно. Но на следующее утро только 23 человека вышли обратно. Обезвоживание и истощение стоили жизни примерно 50 людям.
Трагедия выглядела случайной. Тем не менее Сираджа объявили виновником гибели пленных. «Черная дыра» — драматизированная и преувеличенная выжившими — сильно уменьшила шансы набоба на восстановление хороших отношений с британцами и напитала праведным гневом месть Клайва. Когда семь месяцев спустя Клайв и адмирал Уотсон пробились с боями вверх по реке Хугли и легко взяли город, именно Клайв настаивал, несмотря на сопротивление соотечественников, на продолжении войны. Мир на унизительных условиях был предложен Сираджу только на срок, которого хватило британцам для победы над французами при Чандернагоре (оправданием этому шагу послужили своевременные новости о начале Семилетней войны). Устранив опасность нападения французов, Клайв завершил враждебные действия против набоба и продолжил движение вверх по реке к Муршидабаду. Между тем армия Сираджа заняла оборону у Плесси.
Если бы битва при Плесси действительно состоялась, вовсе не обязательно, что Сирадж потерпел бы поражение. Неравенство сил — что-то вроде 50 000 к 3000 — было ему на руку, и расположение войск тоже благоприятствовало. Несмотря на превосходство ружей Компании, первые залпы артиллерийских орудий ничего не решили. Сам Клайв быстро разочаровался в победе оружием и полностью возложил свои упования на предательство Мир Джафара и других сановников среди командиров набоба, с которыми он уже подписал секретный пакт. Когда через несколько дней Мир Джафар решил сдержать слово и должным образом выразил свою враждебность Сираджу, набобу не оставалось ничего иного, как бежать. Покинутый половиной армии, он оказался насколько же жертвой «революции», насколько ее гонителем.
Мир Джафар был родственником Сираджа и его главнокомандующим. У него, как ни у кого другого, имелись хорошие шансы наследовать Сираджу. Это был, по сути, обычный дворцовый переворот, в отличие от того, что произошло в результате назначения Аливарди-хана. Император в Дели быстро принял меры по признанию Мир Джафара, а Клайв публично утверждал, что Компания не будет вмешиваться в его правление.
