Чиновники вели себя схожим образом по отношению к должностям. На высшем уровне это означало, что управление провинцией часто становилось пожизненным и могло, в руках могущественного и амбициозного чиновника, передаваться по наследству. В 1730-х годах так и произошло в Пенджабе, Бенгалии, Авадхе и Декане. Отсюда оставался один шаг до настоящей автономии, обычно в виде отказа либо передавать собранные налоги в имперскую казну, либо явиться лично ко двору императора. В Бенгалии и Авадхе за два поколения губернатор провинции превратился в независимого набоба. В Декане титул губернатора Низама аль-Мулька просто стал синонимом набоба.
Ситуация больше напоминала передачу полномочий или радикальную децентрализацию, чем прямой раскол. И по многим показателям империя как сумма составляющих сделалась более могущественной, нежели когда все ее части опирались на падишаха. Набобы продолжали действовать через учреждения и ведомства, унаследованные от администрации Моголов. Молитвы за падишаха продолжали возноситься. На монетах продолжали чеканить профиль падишаха. Его личность и авторитет придавали новому порядку легитимность. По сути, падишах Моголов соответствовал традиционной доисламской модели махараджадхирадж и шахиншахов. Таким и стал титул Моголов. «Царь царей» означает и «царь среди царей». Последние Моголы, хоть и были ослаблены, продолжали занимать вершину «иерархии младших монархов», руководя чем-то вроде древнего «сообщества царей».
Общность интересов
Подтверждение того, что авторитет империи Моголов оставался незыблемым, исходило, очевидно, из готовности даже маратхов получить их одобрение. Для маратхов наиболее важным последствием смерти Аурангзеба было освобождение Шахуджи, сына расчлененного Шамбхаджи (и внука Шиваджи). Его доставили в лагерь императора, но не заставили принять ислам. Когда его освободил Бахудур-шах, он отважно потребовал трон Маратхи. Его тетя Ткрабаи оспорила притязания именем своего сына Шамбхаджи. Неоконченная война между маратхами и Моголами стала трехсторонней. Шахуджи тоже боролся за поддержку вождей маратхов. Между тем губернаторы могольского Декана приходили и уходили, одни предпочитали Тарабаи, другие — Шахуджи. Безысходность принесла хроническую анархию, пока в 1713 году Шахуджи не начал прислушиваться к советам уважаемого Баладжи Вишванатха.
Баладжи был брахманом с побережья Конкана, некогда служил на соляных озерах. Ему не хватало самого очевидного навыка маратхов. «Он не мог похвастаться особыми достижениями в верховой езде, и чтобы он держался в седле, с каждой стороны его требовалось поддерживать»{293}. Тем не менее он приобрел отличную репутацию за другое важное военное умение маратхов — дипломатию. В 1714 году он удачно завершил сомнительное дело, заручившись для Шахуджи поддержкой Канходжи Ангрии, адмирала флота маратхов (или «Ангрийского пирата», как называли его британцы в Бомбее), который был главной опорой фракции Тарабаи. Баладжи наградили титулом «пешвы» Шахуджи, первого министра. Его приятели-брахманы приняли управление администрацией маратхов и повысили ее кредитоспособность. Положение Шахуджи стало немедленно улучшаться. В надлежащее время должность пешвы сделалась наследственной, и пешвы, вместо своих венценосных правителей, управляли силами маратхов в течение последующих 60 лет.
Тем временем в Дели продолжался кризис престолонаследия, приведший к смерти Бахадур-шаха в 1712 году. Хотя кризисом дирижировали больше чиновники Моголов, чем четверо сыновей Бахадур-шаха, он оказался не менее кровопролитным и дорогостоящим и привел к воцарению человека, не без причин описанного Хафи-ханом как «ветреный и пьяный глупец». К счастью, этот Джахан-дах-шах продержался лишь 11 месяцев, значительный срок для попойки, ничтожный — для правления. «Это было время певцов и поэтов, всевозможных танцоров и актеров… Достойные, талантливые и образованные были изгнаны, а дерзкие нахалы со своими забавными шуточками собрались вокруг». Анекдоты неизменно упоминали Лал Кунвару (или Кумари), пресловутую любовницу императора, на веселых родственников которой сыпались джагиры, мансабы, слоны и драгоценности. Столь заразительным было это настроение, что «казалось, кади стали пьяницами, а муфтии — гуляками»{294}.
Вечеринка окончилась, и порядок был временно восстановлен, когда в 1713 году Фаррухсияр, сын одного из несчастных братьев Джахандах-шаха, двинулся из Бахара с изрядной армией. Силы Джахандах-шаха, по большей части, разбежались, и Фаррухсияр, который уже объявил себя падишахом, начал свое шестилетнее правление (1713–1719). Это он ответственен за кровавые репрессии в отношении Банды Бахадура и его сикхов, и он же фатально потакал амбициям Британской Ост-Индской компании.
Но его претензии на власть, как и последующее правление. в значительной мере опирались на двух весьма способных братьев Сеидов. Один был губернатором Аллахабада, другой — Патны. Сеидов вознаградили высокими должностями, но вскоре они поссорились с императором, чьи амбиции превосходила только его хроническая нерешительность. Сочтя, что Сеиды слишком многочисленны, слишком высоко поставлены и слишком невыносимы, Фаррухсияр в конце концов отправил младшего, Хусейна Али-хана, наместником в Декан. Достаточно далеко, чтобы не мешать. Более того, по тайному приказу губернатора Гуджарата на него должны были напасть и убить по дороге. Но Сеид прикончил несостоявшегося убийцу и, что неудивительно, начал планировать месть падишаху.
К этой вендетте были привлечены маратхи, и под ее прикрытием их войска наконец вырвались из Декана и Гуджарата, чтобы надолго вмешаться в дела северной Индии. Исходила ли инициатива от Сеида Али-хана или от пешвы Баладжи Вишванатха — неясно. Но в 1716 году между ними начались переговоры, очевидно направленные на окончание 30-летней войны Моголов с маратхами. Шахуджи, как и Шиваджи в 1665 году, обязался снаряжать войска для имперской армии и платить дань. Взамен он потребовал фирман, или имперский указ, гарантирующий ему сварадж, или независимость, в родной Маратхе, а также права на налоги чаутх и сардешмукх (в сумме до 35 % общего дохода) на территории Гуджарата, Малвы и еще шести провинций могольского Декана (то есть включая прежние территории Биджапура и Голконды в Тамилнаде). Требование было очень суровым, и несмотря на то что Хусейн Али-хан согласился на эти условия, падишах Фаррухсияр, который понимал, что подобный фирман фактически лишит Моголов власти в этом регионе, категорически его отверг{295}. Сеид Хусейн Али-хан, однако, решил лично оказать давление на ход переговоров. Его брат в Дели находился под постоянной угрозой интриг колеблющегося падишаха и звал к себе. Точно так же пешва Баладжи был готов поддержать его в обмен на одобрение договора. Таким образом, в 1719 году пешва и молодой Сеид двинулись к Дели во главе объединенной армии маратхов и Моголов.
Они достигли города без столкновений и разбили лагерь рядом с колонной Ашоки, заново возведенной Фируз-шахом II. Бой их барабанов поднимался по Джамне — которая в те дни еще протекала под крепостной стеной — и был слышен в Красном форте Шах-Джаханабада. Фаррухсияра быстро окружили, и он стал легкой добычей для Сеидов, тайно подменивших стражу. Его ослепили, посадили в клетку, отравили, задушили и, скорее всего, закололи. Точнее, как и обо всем его правлении, сказать сложно. На троне Фаррухсияра сменил болезненный юноша, который продержался всего полгода, затем его брат, столь же незначительный, принявший гордый титул Шах-Джахан II, но умерший, по словам Хафи-хана, «от дизентерии и умственного расстройства спустя 3 месяца и несколько дней после воцарения». «Все шло, как раньше, — продолжает хронист, — он [Шах-Джахан II] не участвовал в управлении страной»{296}. Под испытующим взглядом Сеидов первый из этих ничтожеств одобрил, однако, договор с маратхами. Баладжи Вишванатх и его люди вернулись в Декан, удовлетворенные достигнутым.
