Значение хараппской (или «мелуххской») торговли, все современные рассуждения о ней основываются в основном на хараппских печатях. Эти печати, сделанные обычно из мыльного камня (стеатита), в большинстве своем прямоугольной формы и примерно одного размера, с почтовую марку. На лицевой стороне вырезаны (в зеркальном изображении, чтобы оттиск на мягкой глине выглядел правильно) в среднем по пять букв (символов слов) на непонятном пока языке плюс один или несколько рисунков. На последних часто изображены животные. Самые знаменитые примеры — изображения горбатых, со свисающим подгрудком быков — свидетельства общепризнанного гения хараппцев, проявившегося в создании ярких миниатюрных изображений окружающей жизни.
Сейчас найдено несколько тысяч таких печатей и их отпечатков. Они были распространены по всему хараппскому миру а не ограничивались крупными поселениями. У каждой печати имелся выступ или отверстие для того, чтобы ее можно было подвесить и носить на шнурке. Их распространение указывает на то, что они могли использоваться для упрощения торговых операций на больших расстояниях. Оттиск печати на партии товара позволял определить владельца, место происхождения или содержимое, то есть выступал в роли своего рода товарной накладной или даже штрих-кода. Если их назначение было действительно таковым, то многочисленные находки на столь обширной территории говорят об активной, кипучей торговой деятельности. Возможно, вместо того, чтобы тратить деньги на возведение памятников и мемориалов, хараппцы все излишки пускали на товарообмен. Было даже высказано предположение, что они столь зависели от этой торговли, что ее заметный спад в начале 2-го тысячелетия до н. э. был причиной, а не результатом разрушения городской жизни.
Хотя надписи на печатях до сих пор не прочитаны, интересные выводы были сделаны на основе анализа обычно сопровождавших текст изображений. Часто это одно животное — горбатый бык, слон, тигр или мощный носорог. Но чаще всего встречается изображение неизвестного зоологии приземистого животного с телом быка и головой зебры с одним изогнутым вверх и вперед рогом. Такой «единорог» изображен на 1156 печатях и отпечатках из 1755 найденных и относящихся к «зрелому» периоду хараппской культуры, что составляет более 60 процентов{13}. Ширин Ратнагар, специалист по хараппской торговле, отмечает, что текст, сопровождающий эти изображения, на разных печатях разнится, что означает, что текст и изображение несут разную информацию. А поскольку изображения часто повторяются и смотрятся как своего рода тотемные символы, можно предположить, что они были символами определенных социальных групп. Предполагая, что эти группы основывались на общности происхождения (как у ведийских ариев), Ратнагар называет их «родами» или «кланами»: «Тогда мы должны сделать вывод, что «единорог» был символом самого процветающего рода, который вырос (или рос) за счет союзов с другими родами и их ассимиляции, и что административное управление и принадлежность к тому или иному роду были тесно связаны. Другими словами, можно интерпретировать «единорога» как религиозное выражение системы политической власти, основанной на межродовых связях»{14}.
Как действовала такая политическая система, была она деспотической или нет, сейчас сказать невозможно. Также невозможно сказать, как уже отмечалось, какова была религиозная жизнь Хараппы. В этом и ряде других исследований проводится мысль, что Хараппа представляла собой государство. Ратнагар предполагает, что оно стало складываться, когда многочисленные этнические и (или) культурные группы начали жить вместе благодаря заключаемым союзам, межплеменным бракам, а также той или иной сельскохозяйственной и ремесленной специализации. В «зрелую» фазу хараппской культуры эти группы образовывали уже не федерацию, а единое государство. «На уровне современных знаний мне кажется, что мы имеем дело с настоящей хараппской «империей».
Если так, то полное, хотя и постепенное исчезновение хараппской цивилизации кажется еще более загадочным. Шумерская цивилизация сменилась Вавилонией, Древнее царство в Египте — Средним и Новым царствами. В Китае династия сменяла династию. И только в Индии первый масштабный эксперимент по созданию городских поселений, политической и торговой систем закончился бесследным исчезновением под слоями песка и ила. На родине идеи реинкарнации не произошло возрождения хараппского мира с его кипучей местной жизнью. Истории было суждено начаться снова, уже с совершенно другими людьми.
Глава 2
ВЕДИЙСКИЕ ЦЕННОСТИ
1700—900 гг. до н. э
Мифические арии
Хараппцы, вынырнувшие из забвения с помощью археологической лопатки, быстро привлекли внимание ученых всех мыслимых профессий и щедрые субсидии на проведение исследований, благодаря чему объем знаний о них рос столь же быстро, как когда-то их империя. Арии же, люди из того богатейшего санскритского литературного наследия, из которого традиционно черпались все представления о Древней Индии, оказались в тени. Сильно дискредитированные борьбой европейских держав за первенство в XIX веке и попыткой использовать их в новой тевтонской идеологии 1930-х годов, могущественные арии утратили благосклонный интерес академической науки. Вопросы, которые среди раннего поколения ученых считались бы совершенно еретическими, снова стали подниматься: а кто были эти арья, откуда они пришли и даже были ли они. собственно, народом?
«Сомнительно, чтобы термин «арья» когда-либо использовался в этническом смысле», — пишет Ромила Тхапар, специалист по истории Древней Индии{15}. То. что она называет «арийской проблемой» или «мифом», сейчас стало «наверное, самым главным вопросом, заставляющим историков Индии идти по ложному следу»{16}. При этом подлинность всех санскритских сочинений сомнению не подвергается. Никто не сомневается и в важнейшей роли ариев в социальном, культурном и религиозном развитии Индии. Вопрос в другом: были ли те, кто создал эти тексты, чем-то большим, чем просто этническим меньшинством, обладающим сильным чувством собственного достоинства и старающимся всеми силами сохранить свои отличия, главным образом языковые, среди окружавших их народов?
Для индусов, конечно, традиции санскритской литературы остаются священными и неприкосновенными. Ведийские молитвы до сих пор читаются жрецами, а санскритский эпос стал сюжетом телевизионных сериалов, заставляющих весь индийский народ надолго замирать перед экраном. Сочинения древних ариев — не просто история, они ближе к божественным откровениям. Однако сами арии в них не упоминаются. Они нигде не выступают как божественные избранники. В этих книгах с большим уважением описано множество жрецов, героев, святых, божеств — но без всяких указаний на их этническую принадлежность. Это не удивительно, так как в санскрите слово «арья» в основном используется как прилагательное. Некий народ или класс когда-то использовал его, чтобы отделить себя от других, что естественно. Но с течением столетий значение слова меняется, и установить, что оно означало исходно, ныне затруднительно. Его переводят и как «чистый», и как «уважаемый», и как «духовный», «благородный», «состоятельный»… Со временем это слово совершило путешествие через всю Индию и достигло земли, которая сегодня называется Индонезией, где превратилось просто в вежливую форму обращения, вроде «сахиб» или «мистер».
С другой стороны, «арии» как самоназвание определенной расы или народа, к которому относилось прилагательное «арья», в санскритской литературе вообще не встречается. Они появились только тогда, когда с этой литературой начали работать европейцы. А европейцев привлекало и вдохновляло не столько содержание этой литературы, сколько сам язык, на котором она написана.
То, что многие санскритские слова удивительно похожи на греческие и латинские, было замечено давно. Еще в 1785 году англичанин сэр Уильям Джонс, «один из самых просвещенных сынов человеческих» (как писал восхищавшийся им доктор Джонсон), начал изучать санскрит. Годом позже он вынес предварительное заключение об этом языке: «У него чудесная структура, он более совершенен, чем греческий, и более богат словами, чем латинский. <…> Хотя с обоими языками он имеет столь большое сходство, как в корнях глаголов, так и в грамматике, какое вряд ли может возникнуть случайно. Ни один филолог не сможет изучать эти языки без убеждения в том, что все они произошли из одного общего источника, ныне, возможно, не существующего»{17}.
