Она замечает, как мне трудно, и вместо того чтобы давить дальше, расстёгивает молнию рюкзака. Достаёт парик цвета фуксии с чёлкой, длиной до талии. Мой любимый. Не предупреждая, надевает его мне на голову, скрывая короткие волосы.

— Теперь ты Перец. А Перец — это та версия Афины, которой никогда не дали шанса стать собой. Перец танцует, веселится, выпивает на пару шотов больше, чем стоит, умеет относиться к жизни чуть легче и даже находит смелость поцеловать меня и пригласить к себе в комнату. Теперь ты можешь быть Перцем и поговорить со мной откровенно?

Понятно, что это всего лишь парик и никакой магической силы у него нет, но мне нравится сама идея. Она напоминает игру с ракушками желаний. Иногда верить во что-то несуществующее — не глупость, а просто способ найти смелость сделать то, на что не хватает веры в себя.

Я хочу быть и Перцем тоже. Хочу быть сильной девушкой, но одновременно той, кто умеет относиться к жизни хоть немного легче.

Чтобы подтолкнуть меня окончательно, Психея поднимает руки к затылку и несколько секунд возится у основания шеи, прежде чем снять собственный парик.

Каскад светлых кудрей рассыпается по груди, опускаясь ниже груди. Длинные волосы пшеничного цвета, с более светлыми прядями, обрамляют её прекрасное лицо.

— Твои настоящие волосы? Вау, всё серьёзно, — с трудом шучу я, потому что она настолько красивая, что я уже не уверена, правильно ли вообще произношу слова.

— Да. — Она наматывает светлую прядь на указательный палец. — Тебе нравится?

— У меня слабость к блондинкам, — признаюсь я.

— Блю блондинка?

Упоминание её имени выбивает меня из равновесия. Не потому, что это всё ещё открытая рана — давно уже затянулась и зарубцевалась, — а скорее потому, что я не ожидала, что Психея вообще её помнит.

— Да, Блю блондинка.

— М-м-м.

— Между нами никогда ничего не было. Более того, я уже много лет с ней не разговаривала.

Она поворачивается так резко, что я слышу хруст сустава.

— Правда?

Меня смешит то, что она вообще никогда не пытается скрывать эмоции. Как сейчас, когда улыбается во все тридцать два зуба и буквально кричит всем видом, как счастлива, что Блю больше не мешается у неё на пути.

— Даже не пытаешься скрыть восторг, да?

Она пожимает плечами.

— Нет. Я рада, что она убралась с дороги. Конечно, если это действительно означает, что теперь шанс есть у меня. А если даже без неё мы всё ещё там же, где были раньше, скажи сразу, чтобы я успела подготовиться к грусти, — выпаливает она на одном дыхании.

— Понимаю.

— Я пряталась за париком, а ты в парике была самой собой. Теперь твоя очередь сказать правду.

Я считаю до десяти про себя и выравниваю дыхание. Она права. Прошли годы, мы несколько раз теряли друг друга и находили снова. На этот раз мы должны найти друг друга так, чтобы больше никогда не потеряться.

Бог знает, как сильно я этого хочу.

— Я боялась, что слишком поздно, — тихо говорю я. — Боялась отказа. Я бы его не выдержала. Не от тебя. И дело правда не в гордости: ты дала мне возможность быть всем тем, чем мне запрещали быть. У меня осталось такое красивое, такое счастливое воспоминание о тебе… Я не могла рисковать им, Психея.

Она слушает, предельно сосредоточившись, а потом кривится.

— И всё? Только поэтому? То есть причина настолько банальная?

— Разве не из-за самых банальных вещей мы чаще всего и разрушаем отношения? — отвечаю я.

Отсутствие общения, страхи, которые существуют только у нас в голове, недопонимания, которые никто не проясняет, слишком много невысказанного и слишком много сказанного не вовремя и не тем тоном.

Мы разрушаем отношения с другими из-за глупых мелочей. А когда становится слишком поздно, понимаем, что проблемы можно было решить, а отношения — спасти. Одна из множества ужасных сторон человеческой природы.

— Ты не разрушила наши отношения, — шепчет она. — Ты и не смогла бы.

Я сглатываю.

А одна из прекрасных сторон человеческой природы в том, что некоторые любят нас настолько сильно, что способны простить даже тогда, когда мы всё портим. И именно ради таких людей мы должны становиться лучше.

— Какие у тебя планы на будущее, Перец?

— Работать. Отправиться в путешествие и исполнить желания, которые оставила Афродита. Жить свободной жизнью, которую отнял у меня отец. Жить рядом с семьёй. И…

На мне парик, игра должна продолжаться. Я должна сказать ей, что она тоже входит в мои планы. Я справлюсь, это несложно.

Психея снова помогает мне. Шарит рукой по песку, наклоняясь вперёд и осматривая пространство вокруг. Возвращается с ракушкой, которую я по привычке наполняю песком и подношу к губам.

— Я хочу тебя, — говорю ей. — Хочу ту версию себя, которую ты умеешь вытаскивать наружу. Хочу танцевать так, как танцую, когда ты меня ведёшь. Хочу твой звонкий смех и ненасытное любопытство, хочу всегда видеть этот свет жизни, который горит в твоих глазах. Я хочу…

— Чёрт, да ты и правда одержима, — перебивает она с огромной улыбкой.

Я только открываю рот, а она пользуется моментом, бросается на меня и целует. Её тело прижимается к моему, и я теряю равновесие. Через несколько секунд моя спина уже лежит на холодном песке, а её горячий живот прижат к моему. Она решительно размыкает мои губы и целует до тех пор, пока у меня не заканчивается воздух.

Это лучший поцелуй в моей жизни, такой, с которым уже никогда ничто не сравнится.

Дело не только в том, что меня целует девушка, которая нравится мне столько лет. Меня целует человек, который прощает мои ошибки, молчание, попытки оттолкнуть его. Тот, кто хватает тебя, когда ты отступаешь назад, останавливает паранойю в твоей голове и ищет хоть одну хорошую мысль, чтобы доказать: ты гораздо больше всего того, что тебя сдерживает.

Психея отстраняется, но её губы остаются так близко к моим, что касаются их, пока она говорит.

— Твой разум — чертовски запутанное место, Афина. Настолько, что очень часто даже ты сама не умеешь в нём жить. Тебе нужно позволять людям быть рядом, чтобы они помогали искать всё прекрасное, что у тебя здесь внутри. — Она постукивает пальцем по моему виску. — В тебе полно чудесных вещей, о существовании которых ты даже не знаешь. Ты больше, чем пацанка, которая избивает мужчин и которую вырастил твой отец. Ты больше, чем холодный человек, который не показывает эмоций. Но даже если бы ты была только такой — кто вообще вправе решать, что этого недостаточно? Даже если бы ты была «всего лишь» такой, есть человек, которому ты всё равно нравишься. Я.

У меня вырывается дрожащий выдох.

Лучше она и не могла описать то, как я чувствовала себя всю жизнь. Запертой в разуме, который принадлежит мне, но сформирован кем-то другим. В разуме, заполненном идеями отца о том, какой я должна быть и какой быть не должна. В разуме, который я лишь отчасти считала своим, даже не подозревая, что внутри может скрываться ещё что-то. И отчаянно, почти яростно желая это «что-то» найти.

Всё ещё лежа сверху и улыбаясь своей привычной весёлой усмешкой, Психея поправляет мне парик, укладывая чёлку на лбу.

— Хочешь сегодня снова стать Солью и Перцем?

— Прямо перед всеми?

— Необязательно. Только для нас.

— Мне может понравиться.

Мы поднимаемся только после ещё одного поцелуя. Психея переплетает пальцы с моими и пускается бежать, увлекая за собой. Я кричу ей, что мы оставили туфли у воды, а она в ответ разражается звонким смехом и даже не пытается остановиться, чтобы вернуться за ними.

Мы снова проходим по дорожкам острова и возвращаемся на приём, который продолжается ещё громче, чем раньше. Музыка, кажется, стала звучать сильнее, и кто-то даже поёт. Голос Гермеса перекрывает все остальные.

Нас никто не замечает. Я не встречаюсь взглядом ни с кем из семьи, кроме Лиама. Он снова сидит за столом, рядом с Зевсом, улыбается мне, кивает и показывает большой палец. Потом указывает себе на голову, и я вспоминаю, что всё ещё в парике.