Психея слушает внимательно, ни на секунду не отводя глаз от моего лица.

Одинокая слеза скатывается по щеке, усыпанной золотыми звёздочками.

— Отец даже не смотрел мне в лицо, — рассказывает она. — Не разговаривал со мной. Всё потому, что я была противоестественной. Ненормальной, по его мнению. Меня нужно было исправить. — Она выдыхает печальный смешок. — «Исправить», представляешь? Будто не они сами меня создали! Нельзя исправить то, что стало результатом их собственной ДНК. Иначе выходит, что ошиблись они, верно?

Я молчу, потому что понимаю: ей ещё нужно выговориться.

— Может, папино молчание и правда было подарком, если сравнивать его с яростью матери. Он испытывал отвращение и разочарование, а она была просто в бешенстве. Постоянно твердила мне убираться из дома, потому что я — позор.

Я протягиваю руку и беру её ладонь, лежащую у неё на коленях.

— Даже сейчас я иногда думаю: как это могут быть те же самые люди, которые расчёсывали мне волосы, когда я была маленькой, или целовали в макушку, когда я плакала из-за разбитой коленки? Как родители могут не любить собственных детей?

Она задаёт этот вопрос, глядя мне прямо в глаза, и на её лице написана самая чистая, самая невинная искренность. Хотела бы я дать ей ответ — если бы только не задавала себе тот же вопрос много лет подряд.

— Как родитель может не любить своего ребёнка из-за его сексуальной ориентации? — добавляет она.

— Знаешь, в чём дело, Психея? То, что мы не можем найти этому объяснение, — лучшее, с чем можно жить. Если мы не способны это понять, значит, мы отличаемся от своих родителей. Значит, мы бы любили собственных детей несмотря ни на что. Не понимать чужую невежественность и жестокость — огромное облегчение.

Она замирает, чуть склонив голову влево, и смотрит куда-то в пустоту за моей спиной. Лоб хмурится, губы слегка поджимаются, а потом она выдыхает.

— Верно, — бормочет она.

— Но тебе всё равно можно из-за этого страдать, — успокаиваю я. — И ты всё равно имеешь право продолжать задавать себе этот вопрос.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тоже хочу семью. Я не хочу вернуть родителей, потому что они ясно дали понять: такой, какая я есть, они меня никогда не полюбят. Я просто хочу…

— Кого-то, кто тебя примет.

— Кого-то, кто меня примет и кого я смогу назвать семьёй.

Мы долго смотрим друг на друга, и единственным фоном остаётся шум моря; пусть сегодня оно и спокойное, его непрерывный плеск всё равно слышен. Правда, я боюсь, что даже он недостаточно громкий, чтобы заглушить бешеный стук моего сердца.

— Как тебя зовут на самом деле, Психея? — спрашиваю я.

Она тут же опускает голову.

— Если скажу, ты будешь меня так называть?

— Только если ты сама захочешь.

— Не хочу, — быстро отвечает она. — Это имя дали мне родители, и с ним связано слишком много плохих воспоминаний. А Психея — новая личность, которую дала мне Афродита. По крайней мере, сначала я так думала. Я приехала сюда, рассчитывая стать другим человеком, а вместо этого получила возможность быть той, кем всегда была. Я чувствую себя Психеей.

— Тогда для меня ты и останешься Психеей.

— Кайя, — произносит она так тихо, словно специально не хочет, чтобы я услышала.

— Психея. А при необходимости — Соль.

Она улыбается, теперь уже искреннее, почти так же, как улыбается, когда действительно счастлива.

Не должно бы, но меня удивляет, как много у неё общего со мной и моими братьями. Когда мы познакомились, я думала, что слишком от неё отличаюсь, что за плечами у меня слишком тяжёлый груз, который невозможно объяснить другим. Иногда я убеждаю себя, что моя боль и прошлое — скучные вещи, стороны меня, которые лучше держать взаперти, потому что никому до них не будет дела. Гораздо лучше, когда у тебя весёлая, счастливая жизнь, о которой интересно рассказывать. Я думала, у Психеи именно так.

Я очень сильно ошибалась. Обычно я ненавижу оказываться неправой, но в этом случае… с удовольствием это принимаю.

Пока она уже спокойнее смотрит на море, я оглядываюсь вокруг. Приближаю лицо к песку и щурюсь, разыскивая ракушки. Нахожу две, одна из них отколота, обе веерообразные. Идеально подходят для моего плана.

— Что ты делаешь? — тут же спрашивает она.

Её болезненное любопытство очень напоминает Гермеса. Правда, любопытство брата игнорировать сложнее. Ну, возможно, потому что у него нет груди и такого красивого лица, как у Психеи.

— Когда мы были маленькими, Афри научила меня одной игре. Берёшь ракушку, наполняешь песком и загадываешь желание. Потом оставляешь у самой воды, и когда волны уносят её, значит, океан принял твоё желание и рано или поздно оно исполнится.

Она реагирует ровно так, как я и ожидала от человека вроде неё. Улыбается от уха до уха, глаза загораются новым, ещё более счастливым светом. Идея игры приводит её в восторг, и она ни секунды не подвергает её сомнению.

Психея наполняет свою выцветшую оранжевую ракушку песком и подносит ко рту, крепко зажмурившись.

— Я хочу семью, которая примет меня такой, какая я есть.

Она кладёт ракушку на мокрый песок, и несколько секунд мы неподвижно ждём достаточно большой волны, которая доберётся до берега и утащит её с собой.

Психея шутливо толкает меня плечом.

— Теперь ты.

— О, нет, я…

— Афина, — укоряет она. — Я рассказала тебе о родителях, сказала своё настоящее имя. Думаю, ты можешь на минутку позволить себе быть уязвимой и загадать желание здесь, при мне.

Я с трудом сглатываю. Конечно, могу.

У меня есть одно желание, которое я никогда не произносила вслух и которое с каждым годом всё сильнее обвивается вокруг сердца, становясь важной частью моей жизни.

Я наполняю отколотую ракушку.

— Я хочу стать матерью.

Лицо Психеи остаётся непроницаемым, но я уже достаточно хорошо её знаю, чтобы заметить напряжение в мышцах и даже лёгкую дрожь верхней губы.

Никто не ожидал бы услышать такое от Афины Лайвли, кроме моих братьев и сестры, которые знают об этом желании с тех времён, когда я была ещё совсем маленькой.

Отец, разумеется, против. До того как я совершила каминг-аут, он говорил, что, если я когда-нибудь забеременею, то заставит меня сделать аборт. Возможно, поэтому он и не выразил никакого недовольства моей ориентацией: в его голове быть лесбиянкой означает, что стать матерью мне будет сложнее.

Хотя он должен бы знать, что воспитал девушку, которая не умеет сдаваться.

Я смотрю на свою ракушку. Брызги воды долетают до неё, но волна никак не накрывает полностью и не может утащить в море. Я повторяю себе, что просто поставила её в неудачное место и сегодня вода слишком спокойная, но какая-то часть меня шепчет, что это знак судьбы.

Внезапно чья-то рука берёт меня за подбородок, и пара губ впечатывается в мои.

Психея. Уже в третий раз целует меня без предупреждения.

Она тут же отстраняется, но остаётся совсем близко.

— Я опять ходила с кислой миной? — шепчу я.

— М-м-м. — Её взгляд снова опускается на мой рот.

— А теперь?

— Улыбаешься. Как всегда, когда я тебя целую.

Её аромат щекочет ноздри, приторно-сладкий.

— Я и правда тобой одержима, да?

— Наконец-то признала.

Я взглядом соединяю все оставшиеся на её щеках звёздочки-веснушки, словно из них можно сложить послание специально для меня — такое, которое даст мне смелость впервые самой её поцеловать.

Я люблю женщин, и редко встречаю такую, которая мне совсем не нравится. Не потому, что я готова бросаться на любую, а потому, что считаю: женщины обладают красотой, которой мужчинам не хватает. По крайней мере, в моих глазах.

Но… Психея — совсем другое. С первого мгновения, когда я увидела, как её тело движется вокруг пилона, с первого мгновения, когда рассмотрела её лицо вблизи, проследила взглядом очертания губ и заглянула в большие глаза, она стала самой красивой женщиной, которую я когда-либо встречала.