Я не самый лучший учитель, но стараюсь. Для неё это очень важно, и я делаю всё возможное, чтобы её порадовать.

Мне трудно выражать привязанность словами, а поступками — ещё труднее. Я замечаю это, когда смотрю на своих братьев. Гермес и Афродита — неиссякаемые источники любви и нежностей, для них это так же естественно, как дышать. Хайдес более сдержан, но иногда ему всё же удаётся выразить чувства словами. Аполлон больше всего похож на меня, однако он так заботится о нас в самых незначительных мелочах, что этим будто компенсирует каждое несказанное слово и каждое несостоявшееся объятие.

А я… я не умею ничего из этого. Папа говорит, что именно поэтому я ему так нравлюсь: «Ты не показываешь никаких эмоций. Ты — непробиваемая стена, и в будущем это тебе пригодится, особенно в моём мире». Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но стараюсь убедить себя, что это достоинство.

— Ну так что? Тебе есть чему меня научить? — не отстаёт Афри.

Мне с трудом удаётся сосредоточить на ней взгляд. Я киваю с опозданием в несколько секунд.

— Я… да, да. Только сначала мне нужно принять душ.

— Я подожду! — Прежде чем я успеваю отойти, она хватает меня за запястье. — Ты в порядке?

— Да.

Это автоматический ответ. Не думаю, что когда-нибудь отвечала иначе. Афродита спрашивает меня об этом очень часто, словно знает, что я лгу, и намерена довести меня до того состояния, когда я наконец скажу правду.

Но она не давит, не раздражает меня. У Афродиты есть дар делать всё с безграничной мягкостью.

Под струями горячей воды я позволяю слезам наконец потечь. Я видела, как папа ругает Гермеса, если тот плачет, и говорит, что плач — это «отвратительная» форма слабости. Я стараюсь избегать всего, что его раздражает, тогда он не будет ругать меня.

Когда я возвращаюсь в комнату с ещё мокрыми волосами и в чистой одежде, Афри сидит, уставившись в пустоту. Я замираю и наблюдаю за ней, боясь помешать. Потом смиряюсь с тем, что сама она меня не заметит, подхожу ближе и зову её.

Она слегка вздрагивает, губы складываются в маленькую букву «О», а затем растягиваются в огромной улыбке. Она протягивает мне руку — мягкое приглашение. Афродита поняла, что я не люблю физический контакт, поэтому никогда не навязывает его. Она предлагает мне принять прикосновение или отказаться от него и ни разу не обижается.

Сегодня как раз один из тех дней, когда я не против.

— Ты же хотела, чтобы я тебя научи…

— Пойдём на пляж. Частный урок бокса можно пропустить, ничего страшного.

— Но, Афродита…

— Молчи и иди за мной.

Она выводит меня через стеклянную дверь на террасу, которая соединяет все наши комнаты. В её конце начинается лестница, ведущая к песчаной дорожке, вдоль которой растут живые изгороди. Они скрывают пляж до тех пор, пока не доходишь до самого конца.

Частный пляж — одна из немногих счастливых вещей в нашей жизни. Я не люблю море, терпеть не могу жару и ощущение песка, липнущего к коже, но это ещё и единственное место, куда наши родители никогда не приходят. Здесь нас никто не тревожит.

Мы снимаем обувь и идём по песку. Афродита не останавливается там, где я ожидала, а идёт до самой кромки воды. Добравшись до берега, она наклоняется к морю и, прищурившись, начинает что-то искать.

— Что ты делаешь?

Она не отвечает. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем ей удаётся поймать две ракушки. Она переворачивает их на ладони, а затем показывает мне. Они похожи на маленькие веера, с ребристой поверхностью светло-оранжевого цвета.

— Ракушка, знак природной красоты и желания, считается идеальным символом Афродиты. Обе рождаются из моря и связаны с плодородием и жизнью.

Я не говорю ей, что и так это знаю. Она и сама это прекрасно понимает. Отец заставляет нас изучать все возможные дисциплины, и греческая мифология входит в их число. Я знаю, что она ведёт к чему-то другому, а это лишь вступление.

Афродита продолжает:

— Я люблю играть с ракушками в одну игру. Она называется игрой желаний.

— «Игрой желаний»?

Она опускается на колени в песок, набирает немного и высыпает в углубление ракушки, аккуратно разравнивая его.

— Я загадываю желание и оставляю его внутри ракушки здесь, у моря. Рано или поздно волны заберут его и унесут с собой, чтобы оно исполнилось.

Я молча смотрю, как она закрывает глаза.

— Я хочу, чтобы однажды мне тоже можно было носить короткие волосы и заниматься боксом, чтобы стать сильной и уметь защищать себя самой, а не ждать, пока это сделают другие.

У меня сжимается грудь.

Она кладёт ракушку обратно на песок, поднимает голову и встречается со мной взглядом.

— Давай. Теперь твоя очередь.

Я не из тех людей, кто верит в подобные вещи. В желания, я имею в виду, и в сам акт надежды, который заключается в том, чтобы их загадывать. Но я никогда не смогла бы погасить энтузиазм Афродиты или заставить её почувствовать себя глупой из-за этой игры. Она захотела поделиться ею со мной, а я постараюсь подыграть.

Я тоже наполняю свою ракушку песком и опускаюсь ниже, пока песчинки не начинают царапать мне колени.

— Я хочу, чтобы мне тоже можно было краситься, носить платья в цветочек — с длинными лёгкими юбками — и иметь кукол, с которыми можно играть.

Последняя часть фразы заставляет меня застыть от стыда. В тринадцать лет с куклами уже не играют, Афродита давно их забросила. Просто у меня никогда не было ни одной. Я всегда лишь наблюдала, как сестра играет со своими, пока сама была вынуждена заниматься боксом и «мальчишескими вещами», как говорил Кронос. По его словам, куклы были для меня слишком детскими и легкомысленными. И всё равно я безумно их хотела. Хотела хотя бы одну — тканевую, чтобы качать её на руках, расчёсывать волосы и делать причёски. В сущности, дочь.

Мой отец, конечно, не хочет, чтобы у меня были дети. Когда я всего лишь намекнула ему, что когда-нибудь хотела бы их, он посмотрел на меня так, словно я его оскорбила — причём худшим оскорблением, какое он слышал за всю жизнь. Он говорит, что у него на меня большие планы. Карьера — мой приоритет и моё будущее. А семью и жизнь домохозяйки я должна оставить Афродите.

Мне трудно понять эту логику. Почему мы не можем быть сразу несколькими вещами? Почему мы не можем быть теми, кем хотим? Так поступают родители? Решают за тебя, кем ты станешь, потому что они взрослые и лучше понимают, как устроен мир? Неужели то, чего хочу я, настолько нелепо?

Афродита возвращает меня в реальность и переплетает свои пальцы с моими, с усилием помогая мне подняться.

— Тогда идём. Начнём исполнять твои желания.

— Как?

Она, как всегда, не отвечает. У Афродиты свои идеи, и она ими не делится — по крайней мере до тех пор, пока ты не оказываешься в самом центре их воплощения и отступать уже поздно.

Мы возвращаемся в дом той же дорогой, только в обратную сторону. Афродита тихо напевает себе под нос, а я плетусь следом, словно серая туча, готовая вот-вот разразиться дождём. Мне трудно быть такой же жизнерадостной, как она или Гермес. Мы с Хайдесом — мрачные типы, которые не скрывают своего несчастья и раздражения; она и Гермес — те, кто встречает каждую проблему с улыбкой. Аполлон… он вообще не показывает нам никаких эмоций и словно остаётся безразличным ко всему, что с ним происходит.

Но вместо моей комнаты мы идём прямиком в её.

— Так, теперь садись за мой туалетный столик и даже не думай сбежать, — приказывает она.

Я подчиняюсь. Мне всегда нравился её туалетный столик: небольшой белый стол с закруглёнными углами и большим зеркалом в стиле шебби-шик, на раме которого поблёскивают золотистые потёртости.

Тем временем сестра роется в ящиках и собирает всё необходимое. Набрав целую охапку бутылочек и флакончиков, она подходит ко мне и вываливает всё на столик перед зеркалом.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Сейчас я тебя накрашу, уложу тебе волосы и дам примерить платье!

Её слова настолько выбивают меня из колеи, что я даже не могу ничего ответить. Я остаюсь неподвижной, даже когда она начинает медленно расчёсывать мне волосы.