Время было глубоко тронуто той великой любовью, что связала их души, но закон есть закон, и сделать исключение даже ради этих двоих оно не могло. Тогда Время предложило им сделку: Илай вернется к живым на землю, а Дейзи останется сиять среди звезд этого озера, превратившись в самую яркую, самую заметную для человеческого глаза звезду на небосклоне — чтобы Илай, где бы он ни скитался, мог в любую секунду поднять глаза к небу и найти ее свет. И нарекло ее Сириусом. Одинаково синие глаза близнецов пролили одинаково горькие слезы, когда Время повело Дейзи за собой, а Илая вытолкнуло прочь. Единственное, что успела крикнуть ему сестра на прощание, было: «Не переставай считать звезды, Илай! Никогда не переставай!»

С той самой роковой ночи Илай снова и снова уходил в дремучую чащу. Он безошибочно помнил тринадцать деревьев и поворот направо, но за ними больше не было волшебного озера Времени. Оно испарилось без следа, словно его никогда и не существовало. Мальчик надрывно звал сестру, срывая горло до кровавого хрипа, но Дейзи не было на земле — она осталась среди созвездий. Однако Время сдержало свое слово. Когда обессиленный мальчик впервые поднял взор к ночным небесам, среди мириадов холодных огней он выхватил ее. Она сияла ярче всех остальных — ярче любой звезды, какую он только видел в своей жизни. Сириус. Дейзи — девочка, которая считала звезды. И с той ночи он перестал искать ее среди живых: она вечно сияла над его головой, незримо ведя его сквозь всю жизнь до самого последнего шага.

Я всё еще судорожно сжимаю пальцы Локи, когда в тишине затихает последнее слово. На самом деле он — первый, на кого я перевожу взгляд. Глаза Локи подозрительно блестят, он мягко улыбается мне и одними губами шепчет:

— Ты молодец.

— Тебе понравилось?

— Безумно. Я хочу услышать ее еще раз. — Он кивает подбородком на ковер перед нами, куда я пока не рискую смотреть, целиком поглощенный его лицом: — Судя по всему, твоя публика тоже осталась под впечатлением.

Селена и Эос сидят обнявшись, уткнувшись макушками друг в друга. Ника торопливо смахивает слезы со щек, отвернувшись к окну. Остальные замерли в благоговейном молчании. Первым подает голос Гелиос — как всегда ровно и не по годам сдержанно:

— Дейзи и Илай больше никогда не встретились?

— Никогда, — подтверждаю я. — Но в каком-то смысле они всегда оставались рядом. Настоящая любовь сильнее любых расстояний.

— Но разве Илай не мог навалять Времени? Герои во всех сказках именно так и делают! — горячится Фемида. — Они выхватывают мечи или пускают в ход магию и разносят злодеев в щепки!

— Время невозможно победить, крошка.

— И что делать, если победить его нельзя? — не унимается она.

Принять.

— Принять его.

Я лишь успеваю подумать об этом, но вслух эту истину чеканит Локи.

Ведь так оно и есть, если начистоту. Ты можешь сколько угодно выть, орать дурниной и выплескивать ярость наружу. Можешь быть самым злым сукиным сыном на этой планете и крушить всё живое вокруг, но в конечном счете тебе придется смириться. Единственный способ победить Время — это принять его правила и просто жить дальше.

— Время забирает только детей? — нарушает тишину Селена.

Я качаю головой:

— Время рано или поздно приходит за каждым из нас. Кому-то выпадает счастье задержаться подольше, а кому-то выносят приговор куда раньше — как Дейзи. Но бояться его не нужно.

Главным образом потому, что в нашей реальной жизни этим самым Временем был не кто иной, как Кронос, за чьей спиной незримо маячил Уран. Я не могу дать железной гарантии, что каждый из них проживет сто лет, и понятия не имею, какие сюрпризы уготовило нам будущее, но я могу спать спокойно, зная наверняка: эти дети никогда не познают того ада, через который прошли их деды.

— По-моему, они все слегка приуныли, — тихо роняет Локи; меж его бровей залегает тревожная складка.

И он чертовски прав. Сказка им явно зашла, но послевкусие оставила с горчинкой — что, в общем-то, следовало просчитать заранее.

— И что делать будем? — шепчу я.

— Без понятия. Можем подкупить их новой порцией шоколада. Правда, тогда у них откроется второе дыхание, и нам придется высасывать из пальца очередную байку.

На помощь неожиданно приходит Ника — единственная, кто выкупил подлинную суть этой истории. Она поднимается на ноги и обращается к кузенам:

— А что, если мы перетащим спальники на лужайку и заночуем прямо под звездами?

Это настолько трогательный жест, что мне приходится сделать судорожный глубокий вдох, лишь бы не разреветься прямо при них. Вот уж чего я точно не ожидал.

Идея моментально приводит всех в дикий восторг, но лишь Гелиос вежливо поворачивается к нам с Локи:

— Нам можно?

Этот пацан — ходячее воплощение благовоспитанности. В нем настолько пугающе много от Аполлона, что я, хоть и должен был давно привыкнуть, каждый раз выпадаю в осадок заново.

— А почему бы и нет? — отзывается Локи, косясь на меня.

— «Почему бы и нет», — послушным эхом повторяю я.

Мини-Лайвли со счастливыми визгами сгребают в охапки спальные мешки с подушками и гурьбой несутся к выходу на задний двор. Ника со Сторми идут по флангам, бдительно пася эту банду, а мы с Локи замыкаем шествие.

Детвора вповалку устраивается прямо на траве, плечом к плечу, а Сторм заботливо расстилает широкий плед для нас с Локи — аккурат в тот момент, когда до меня доходит, что мы-то себе захватить постель даже не догадались.

Мы ложимся рядом под этим бескрайним звездным куполом, и меня накрывает волна глубокого, звенящего покоя и безмятежности.

В прозрачной тишине теплой летней ночи — под убаюкивающий стрекот цикад и ласковое дуновение ветерка, лениво колышущего изумрудные травинки вокруг, — к небу робко тянется крошечная ручонка.

Тонкий детский пальчик указывает прямо в зенит.

Эос.

— Один, два, три, четыре…

За считаные секунды вирус подхватывают остальные. Они принимаются вслух пересчитывать огоньки, сияющие прямо над их головами — мириады светящихся крупиц, вплавленных в иссиня-черный бархат. Выходит форменный кавардак: каждый считает сам по себе, наперебой выкрикивая цифры, и детский гомон сливается в забавную какафонию.

Но мы даже не думаем призывать их к порядку. Мы просто лежим, слушаем, как они считают звезды, и завороженно смотрим ввысь.

Именно в такие ночи я получаю главное доказательство: смерть бессильна стереть твой след на этой земле. Пока ты хранишь память о тех, кого любишь, и передаешь ее другим — существует только жизнь. И это самый прекрасный, самый бесценный подарок, который только способно сделать нам Время.

Глава 2. «…НАЧАЛА СЧИТАТЬ ЗВЕЗДЫ»

Среди олимпийских богов Гермес наделен самым человечным нравом.

Гермес

Я тихо прикрываю за собой дверь веранды и плюхаюсь на один из плетеных стульев вокруг столика под навесом.

Воздух влажный, липкий; он моментально оседает на обнаженных предплечьях. Я втягиваю его полной грудью, пока стрекот цикад остается моим единственным аккомпанементом в этой чернильной ночи.

Устраиваюсь поудобнее на подушке в наволочке из белого льна и беру кружку с ромашковым чаем, поданным — непременно — с желтой соломинкой. Я уже слишком стар, чтобы глушить ту термоядерную высокоградусную дрянь, которую хлестал в молодости и которую держал с завидной стойкостью.

Я слишком стар.

Сегодня мне стукнуло пятьдесят.

Ладно, половина пятидесятилетних мужиков прописала бы мне в челюсть, ляпни я вслух, что в нашем возрасте мы уже рухлядь. Это просто первый шок от взятия полувекового рубежа. Разумом-то я понимаю, что еще относительно молод, а главное — не выгляжу на свои годы ни на йоту.

Время по уши втрескалось в меня и решило дать мне постареть без лишней спешки.

Да и если начистоту: я неизменно плещу в свой ромашковый чай перед сном щедрую каплю виски — чисто символическую дозу, клянусь всеми богами. Настолько смехотворную, что это идеальный старческий коктейль для моих будущих семидесяти: «ромашкей».