— Снимите себе номер в мотеле, фу, какая мерзость!

— Ты просто завидуешь, потому что тебя задинамили, а мы по уши влюблены, — ехидно подкалываю я.

— Папа! — визжит она, пока Гермес сгибается пополам от хохота.

— Арес! — одновременно одергивает меня Хелл, изо всех сил стараясь не заржать сама.

Селена подходит ближе, воинственно уперев руки в бока:

— Мам, вот только не надо лыбиться! Ты же знаешь, что только подначиваешь его, когда ржешь над его тупорылыми шутками!

Я забавно морщу нос, всё еще не убирая ладоней с бедер Хелл:

— «Тупорылыми»? Говорится «ебанутыми», Селена. Изъясняйся как нормальные подростки твоего возраста, ради всего святого!

Гермес тут же подхватывает ее под локоть:

— Погнали, Сэлли, дядя Херми проведет тебе экспресс-курс отборного мата, чтобы ты органично вписалась в стадо невоспитанных зумеров.

— Останови его! — с мольбой в голосе бросает мне Хелл.

— Не-не-не, я с ним абсолютно солидарен.

Я ловлю ее прежде, чем она успевает броситься им вдогонку, и намертво прижимаю спиной к краю кухонного островка. Упираюсь ладонями в столешницу по бокам от ее бедер и нависаю над ней. Должен признать: к Хелл время отнеслось куда милосерднее, чем ко мне. В моих смоляных волосах уже проглядывают серебряные нити седины, тогда как она выглядит ровно той же девятнадцатилетней девчонкой, которую я встретил в Йеле посреди самого темного, кромешного ада в моей жизни.

Или я просто люблю ее так сильно, что для моих глаз она останется прежней до скончания веков. Разве не в этом суть настоящей любви — той самой, правильной, исцеляющей, которая выжигает дотла любые сомнения? Вот бы суметь объяснить это Селене. Если мне когда-нибудь придется расписывать ей, какую любовь стоит искать и боготворить, я расскажу ей о том, что чувствую к ее матери. Как-нибудь в другой раз. Потому что я уверен на все сто: поводы еще обязательно будут. Даже если ради этого мне придется забить пачками мармеладных мишек всю кладовку от пола до потолка.

Хелл доверчиво утыкается лбом мне в грудь — прямо туда, где бешено колотится сердце.

— Гиперион гордился бы тем, каким отцом ты стал.

— Правда?

— На все сто.

Я мягко перебираю пальцами ее пряди — она так и не стала отращивать волосы с тех пор, как остригла их еще в колледже. Неизменное небрежное каре чуть ниже мочек ушей, которое так изумительно подчеркивает мягкие черты ее лица и эти огромные оленьи глаза, с первого же взгляда сведшие меня с ума.

Мы никогда не расписывались официально: для нас обоих штамп в паспорте всегда был пустой формальностью, не имеющей никакого отношения к истинной любви. Но порой… порой мне до зуда хочется увидеть ее в белом подвенечном платье, со свадебным букетом в тонких пальцах и дурацким, ничего не значащим обручальным кольцом на руке.

— Давай поженимся, — выпаливаю я на одном дыхании.

Она моментально каменеет в моих руках. Отстраняется назад и уставляется на меня так, будто я только что на полном серьезе предложил ей открыть публичный дом посреди Бронкса:

— Без венчания в церкви и прочей пафосной мишуры, — торопливо вношу я ясность. — Сыграем свадьбу в нашем стиле, чисто по-нашему — как умеют только Арес и Хелл. Нарядим Аполлона Иисусом Христом и силой заставим его объявить нас мужем и женой. Чисто по фану, всё как мы любим.

Она тихо фыркает и качает головой, сдерживая улыбку:

— Ты конченый придурок.

— Я на полном серьезе.

— О господи, я знаю, что ты на полном серьезе, в том-то и ужас.

— Ну давай, скажи «да».

— Я подумаю.

— Ты разбиваешь мне сердце.

— Для начала нам нужно выиграть сегодняшнюю игру.

Твою мать. Я про нее уже напрочь забыл.

— Твоя правда. Если я еще раз увижу самодовольные рожи Коэн и Макаки, я самолично вышвырну диван в окно.

— Тогда погнали в бой, Аресик.

Стоит ей попытаться выскользнуть из моего кольца, как я намертво перехватываю ее и снова накрываю ее губы поцелуем. На этот раз — без нашей дочери-подростка поблизости, которую тошнит от родительских нежностей, — я позволяю себе зайти чуточку дальше. Уверенным движением размыкаю ее губы языком, находя ее собственный. Дразню, сплетаясь с ней в тягучем, горячем танце, пока в легких окончательно не кончается воздух.

— Один, четыре, три, — едва слышно выдыхает она прямо мне в губы.

— И я тебя.

ИГРА КОРОН. Кронос

Глава 1. «ДОБРОТА — ЭТО СЛАБОСТЬ»

Еще до того, как пожрать собственных детей, Кронос жил под гнетом Урана, пока мать, Гея, не убедила его поднять восстание. Таким образом, явившись миру освободителем, он сам впоследствии превращается в тирана, истязающего собственное потомство. Эта цикличность словно намекает: порожденный насилием неизбежно рискует продолжить его цепь, превращаясь из жертвы в палача.

Вспышка молнии распарывает небосвод, и следом раскатывается оглушительный грохот грома. Карден наблюдает за тем, как тяжелые струи дождя хлещут по стеклу, и едва заметно вздрагивает.

Девкалион возвращает его внимание к уроку:

— Карден, я объясняю материал.

Мальчик послушно переводит взгляд на наставника, дающего частные уроки ему и его брату Гэвину. На человека, которому Уран платит за то, чтобы он вбивал в их головы всё, чему учат в обычной школе, — куда отец категорически отказывается их отдавать, желая держать под неусыпным надзором двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

Он панически боится, что школьные учительницы заметят на детях неладное — например, темные синяки, усеивающие кожу после показательных наказаний за малейшую провинность или недостаточно проявленную силу. Боится он и того, что общение со сверстниками сделает их мягкотелыми, слишком открытыми и дружелюбными. Ему жизненно необходимо держать их взаперти, чтобы своими руками вылепить из них тех чудовищ, которых он нарисовал в своем воображении, когда оформлял усыновление.

Девкалион — рослый мужчина средних лет, обладающий самым мягким и добрым лицом, какое только доводилось видеть этим двум мальчишкам. Впрочем, когда единственный пример мужчины перед глазами — Уран, разглядеть доброту можно в ком угодно. Вот только Девкалион действительно глубоко порядочный человек. Он безупречно образован во всех науках: от математики, английского и литературы до физики и всемирной истории, не обходя стороной и те дисциплины, которые Уран строжайше запретил преподавать. Например, музыку, которую тот считал абсолютным мусором в воспитании истинного лидера.

Круглые лазурно-голубые глаза Девкалиона словно светятся изнутри тихим, ровным теплом. Тонкая паутинка морщин залегла на его розоватой коже, обрамленной каштановыми волосами до основания шеи, которые он неизменно гладко зачесывает назад.

Поскольку ему приходится заниматься с подопечными изо дня в день, с понедельника по пятницу, за ним закреплена собственная комната в особняке на Олимпе. Родом из Арты, города на северо-западе Греции, он без колебаний согласился поселиться в крыле для гостей. Жалованье назначено более чем щедрое, а деньги нужны ему слишком отчаянно, чтобы позволить себе тонуть в тоске по родине. Ему крупно повезло урвать место у Урана Лайвли — люди на коленях молят о шансе снискать его благосклонность.

Пока Девкалион склоняется над партой Гэвина в глубине библиотеки, помогая тому справиться с заковыристым упражнением, Карден слегка приподнимается на стуле, чтобы сквозь оконное стекло разглядеть происходящее во дворе, у самого входа в лабиринт.

Похоже, два дня назад хозяева привезли в дом очередного ребенка, которого ни он, ни Гэвин еще ни разу не видели. Стандартный протокол, ровно так же всё происходило и с самим Гэвином: держать взаперти в полной изоляции, пока кандидат не пройдет кровавое испытание лабиринтом и не заслужит право на место за семейным столом.

Карден даже боится представить, как завершился этот отбор. Стены дождя и грохот бури наглухо заглушают любые звуки снаружи. Он до рези щурит глаза, надеясь, что зрение не подведет его так же, как слух, но различить удается немногое. Самого мальчишки нигде не видно; зато у выхода из гигантского живого лабиринта отчетливо угадывается знакомый силуэт отца.