— Он тебя поцеловал? — выпаливаю я с чересчур яростным напором.

Она мнется:

— Нет, вообще-то нет. Хотя мне хотелось.

— Отлично. Значит, никакого секса, так? Моя дочь всё еще девственница.

Ее щеки моментально заливает густой краской:

— Папа!

Когда я был мелким и Тейя с Гиперионом впервые назвали меня «наш сын», мне показалось, что это самое прекрасное слово, каким меня только могли окрестить в этой жизни. Быть желанным ребенком у таких невероятных родителей стало для меня величайшим счастьем на свете.

Потом Хелл назвала меня «любимый», и я открыл для себя совершенно новую грань блаженства.

Но ничто, слышите, вообще ничто на свете не способно переплюнуть простое «папа».

— Ну а чего ты хотела: ты слишком мелкая. Тебе всего пятнадцать, Сэл.

— А ты во сколько девственность потерял?

Блять. В пятнадцать.

— В двадцать пять.

— Ты врешь.

— Я никогда не вру.

— Ты врешь постоянно. Но это не страшно, потому что врать ты толком не умеешь и тебя сразу видно насквозь.

— Я не вру. Я просто выдаю улучшенную версию реальности.

Она закатывает глаза:

— Ага, конечно, как скажешь.

Я предостерегающе тычу в нее пальцем:

— Поклянись мне, что займешься сексом только когда…

— Я займусь сексом тогда, когда буду к этому готова, — обрубает она.

— Нет, ты займешься сексом тогда, когда я буду морально готов с этим смириться!

Я прекрасно вижу лукавую ухмылку, которую она отчаянно пытается скрыть в уголках губ:

— Хватит, пап.

Я громко хлопаю в ладоши, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло:

— Итак, есть некий парень. Кто он?

— Его зовут Мэддисон, он учится в моей школе.

— Что еще за имя дурацкое? Одного этого должно быть достаточно, чтобы послать его нахрен и жить дальше. — Моя дочь заслуживает куда большего, чем какой-то сопливый Мэддисон. Положа руку на сердце, моя дочь заслуживает самого идеального парня во всей Вселенной.

Она, разумеется, пропускает мой выпад мимо ушей:

— Мы познакомились и начали общаться просто как друзья. Больше переписывались, чем виделись лично. Он… ну, уверенности он мне никогда особо не внушал, если честно. Он не фанат торчать в телефоне, и ответы от него порой приходили через несколько дней.

О господи боже. Годы летят, наука совершает прорывы, цивилизация шагает вперед, а у мужиков — одни и те же тупорылые отмазки.

— Забудь эту чушь раз и навсегда: никто на этом свете не «мало пользуется телефоном» и никто не откладывает его на несколько суток. Просто есть люди, которые для нас значат меньше других, когда встает вопрос о том, чтобы найти сраную минуту на ответ. Усекла?

Селена медленно кивает, поджав губы в тонкую полоску. Я мысленно даю себе смачную «пять», ликуя от того, как четко попал в цель. Звучало чертовски зрело, прямо как у настоящего мудрого родителя.

— Но он всегда был таким милым и веселым. Никогда не подавал виду, что я нравлюсь ему больше, чем просто подруга, да и я первой шагов не делала. В итоге пять дней назад мы наконец-то сходили на свидание. И вот уже пять дней он мне не пишет. Вообще. Испарился в никуда. — На последней фразе ее голос предательски дает петуха.

Прекрасно, блять. Сегодня именно тот вечер, когда мне предстоит разжевать собственной дочери понятие «гостинг» и объяснить, что мужики в подавляющем большинстве случаев — редкостные скоты, которые будут разбивать ей сердце. Донести эту мысль не составит труда. Меня самого выворачивает от одной необходимости озвучить вслух, что ее отшили самым подлым и трусливым способом из всех существующих.

— Умняшка… — тихо выдыхаю я.

Она испуганно закрывается, скрещивая руки на груди:

— Я чувствую себя круглой дурой. Пожалуйста, только не надо меня жалеть.

— С какой стати мне тебя жалеть? Я в бешенстве. Я прямо сейчас готов найти этого Гэррисона и переломать ему всю кабину.

Она скептически вздергивает бровь.

— Ладно, я попрошу дядю Хайдеса и тетю Афину переломать ему кабину, потому что они сильнее, а я даже пощечину по-человечески отвесить не умею, но суть…

На ее губах мелькает робкая улыбка.

Я перегибаюсь через остров и аккуратно накрываю ее ладони своими:

— Селена, единственный, кого здесь стоит пожалеть, — это он сам, поняла? Бывает, что люди не сходятся, это жизнь. Но давать деру — удел трусов. Пудрить мозги — удел мудаков. А играть в молчанку — удел сопливых малолеток.

— Значит, мне стоит поискать кого-то повзрослее?

Меня прошибает ледяной пот:

— Нет-нет-нет! Твои ровесники — отличный вариант. К тому же, открою тайну: некоторые и к пятидесяти годам не отращивают достаточно мозгов, чтобы относиться к людям по-человечески, с честью и уважением.

— Не особо-то это утешает. По сути, ты говоришь, что впереди меня ждет сплошная боль.

— Именно так. — Так, ладно, искренность искренностью, но пора срочно родить какую-нибудь вдохновляющую телегу, чтобы дать ребенку хоть каплю надежды: — Любовь — самая запутанная и неблагодарная херня на свете. И тебе, увы, довелось хлебнуть лишь крошечный глоток — дурацкую невкусную закуску перед банкетом из двадцати блюд.

Она начинает заметно бледнеть.

Так, ладно, что-то меня не туда занесло. Слишком много беспросветного пессимизма. Соберись, Арес, включи мозги.

Правда ведь в том, что когда мы молоды и любовь впервые дает нам под дых, мы свято верим, будто во взрослой жизни всё волшебным образом переменится. Будто мы научимся на своих шишках, а люди вокруг станут чище и благороднее. В девяти случаях из десяти это нихрена не так. Мы и взрослыми ловим ровно такую же адскую боль от любви, как и в сопливом пубертате. Любовь по своей природе корява, несовершенна и не меняется никогда. Но порой жизнь решает сделать тебе царский подарок — когда невидимая нить вдруг с размаху притягивает тебя прямо к твоему человеку. Такое выпадает далеко не каждому, с этим стоит просто смириться, но шанс всё же есть.

— Послушай меня, — негромко начинаю я. — Там, за порогом, бродит целая куча парней. К моему огромному отцовскому сожалению — ведь мне до смерти хочется уберечь тебя от любых страданий. И многие из них разобьют тебе сердце. Но среди этой толпы — если ты будешь внимательно смотреть по сторонам и научишься знать себе цену, не соглашаясь на меньшее, — обязательно найдутся те, кто будет по-настоящему достоин твоего времени и твоей души. Найдутся настолько невероятные парни, что даже твой придирчивый батя с искренней радостью пожмет им руку.

— Думаешь?

— Да я уверен на все сто! Этот недоумок Гэррисон…

— Мэддисон.

— Да насрать мне, как его зовут.

Селена не выдерживает и прыскает со смеху, и меня мгновенно отпускает — волна облегчения смывает ком в горле.

— Суть в другом: на твоем пути встретится вагон людей, которые не оправдают твоих надежд. Люди, которые растопчут твое сердце, которые будут преследовать исключительно свои мелкие корыстные цели. И папа при всем желании не сможет начистить рыло каждому из них, сечешь? Ну или дядя Хайдес с тетей Афиной, пока я стою на стреме и машу помпонами. — Я назидательно кручу пальцем в воздухе: — Да и ты сама в этой жизни не раз станешь причиной чьей-то боли, давай смотреть правде в глаза. Мы все по очереди бываем то охотниками, то дичью. То злодеями, то героями. Поэтому я могу дать тебе лишь один-единственный совет, Умняшка.

— Я слушаю.

— Когда тебе делают больно — ты просто идешь дальше.

Она замирает на пару секунд, задумчиво покусывая нижнюю губу:

— Легко тебе говорить. Я кручу это в голове по кругу без остановки, и мысли просто не дают мне покоя.

— Я знаю. Через это проходят абсолютно все.

— И как все с этим справляются?

— Универсальной инструкции нет, Куколка. Все люди устроены по-разному, и сердца у всех бьются на свой лад. Боюсь, тебе еще только предстоит нащупать свой собственный способ выживания. Но при всем при этом я прошу об одном: всегда приходи за разговором ко мне или к маме. Ну или к подруге, которой безоговорочно доверяешь. Держи фокус на собственных желаниях, на той жизни, которую ты сама хочешь построить, на том, насколько ты чертовски молода и сколько всего охренительного ждет тебя впереди.