Стоит мне переступить порог квартиры, как Селена и Эос с визгом бросаются мне навстречу и намертво облепляют мои ноги.

— Привет, мои маленькие Умняшки, — выдыхаю я, изо всех сил сдерживая предательские слезы.

Хелл наблюдает за нами с дивана, рядом на подушке лежит раскрытый ноутбук. Она вечно что-то строчит, и от этой ее привычки я тащусь просто до безумия. Она тепло улыбается, глядя на нашу возню, но знает меня настолько досконально, что мягко просит девчонок оставить нас на минутку вдвоем.

Я даже не утруждаю себя банальным «привет». С порога вываливаю на нее всё, что только что произошло с моим воображаемым Тимом, и признаюсь в своем маленьком секрете, который тянулся за мной все эти годы. Она не осуждает меня. Она молча слушает — чутко, внимательно, пока не убеждается, что я выговорился до самого донышка.

А потом просто прижимает меня к себе. Обнимает своим хрупким телом так крепко, будто способна закрыть собой от всего дерьма и всей боли этого мира.

И ровно в эту секунду я чувствую это. Чувствую то, о чем говорил Тим.

Я кожей ощущаю, как вся та любовь находит новое русло; та самая любовь, что бесприютно металась по свету, не зная, куда приткнуться, потому что человека, которому она предназначалась, больше нет среди живых. Она мягко оседает прямо здесь, между нашими телами, впитывая новое тепло, новую надежду, новую жизнь. Она возрождается прямо у меня в руках, даря мне силы двигаться дальше.

— Я тут хот-догов на ужин захватил, — говорю я, когда нас наконец отпускает момент. — На всех.

Мне хватает одного-единственного укуса, чтобы понять: этот ублюдок был чертовски прав.

С горчицей они реально вкуснее.

Глава 3. «НАРЦИСС, ЭГОИСТ, ИМПУЛЬСИВНЫЙ, ХАМ, ЛИЦЕМЕР, ХАОТИЧНЫЙ, САРКАСТИЧНЫЙ НА ГРАНИ ОСКОРБЛЕНИЯ, ЭГОЦЕНТРИК И ПИРОМАН»

Среди самых известных детей Ареса и Афродиты была Гармония, олицетворявшая романтическую любовь — знак диалектического восприятия бытия как извечной борьбы противоположностей, из которой рождается сложная ткань природы и человеческих судеб, балансирующих между красотой и войной.

Арес

Вернись я сейчас в тот день, когда принимали роды, я бы выбил всю дурь из Хайдеса и Аполлона. Зуб даю. Единственное, над чем бы я завис, — это с кого из них начать. Кому первому прописать в челюсть.

Причина банальна: эти двое запудрили мне мозги, убедив, будто всё будет легко и естественно. Я сейчас не о родительстве в глобальном смысле — понятное дело, это самая адовая задача, с какой только можно столкнуться в жизни. Они убедили меня в том, что я справлюсь. Что я, Арес Кейден Лайвли, смогу быть охренительным отцом.

И вот в этом, сдается мне, они нагло мне напиздели. Положа руку на сердце, я ни капли не чувствую себя лучшим папой на свете для своих дочерей. Ну вот серьезно: я смотрю на Хайдеса — и я ему в подметки не гожусь. Смотрю на Хелл — и отчетливо осознаю, что мать из нее получается в сто раз круче, чем из меня отец.

С Эос всё куда проще, признаю. И дело вовсе не в том, что я люблю ее сильнее, просто со мной она выглядит счастливее. А вот Селена — совсем другой коленкор. Когда она только родилась и я взял ее на руки, она залилась таким надрывным ревом, будто ее режут. Ладно, младенцы вечно орут дурниной, это базовые заводские настройки, но стоило забрать ее из моих рук, как она мгновенно заткнулась. И этот номер повторялся далеко не единожды.

С самых первых лет жизни Селена питает к Хелл слепую преданность, природу которой я так и не смог разгадать. Вернее, мозгами-то я понимаю, почему она выбирает мать. Хелл идеальна — самое прекрасное создание, когда-либо ступавшее по этой гребаной земле. Будь я на месте дочери, я бы тоже выбрал Хелл, а не себя. Но почему с Эос всё работает иначе?

Меня это до сих пор слегка задевает. Заставляет снова чувствовать себя тем сопливым пацаном, которого никто никогда не выбирал и которого не смогла полюбить даже собственная биологическая мать.

Со временем стало полегче, не спорю. Штука в том, что, хоть они и близняшки, каждая из них умудрилась стать точной копией одного из нас. В Эос я безошибочно узнаю свои повадки: то же искрометное, слегка ядовитое чувство юмора, вечный моторчик в заднице, тяга к цифрам, баранье упрямство и дикая обидчивость. Чего стоит один только эпизод, когда она на полном ходу впечаталась в стену на игрушечной тачке, подаренной Лиамом и Зевсом на ее шестилетие.

Пересказывать весь шквал подколок, обрушившихся на меня в тот вечер от родни, не имеет смысла. «Яблочко от яблоньки», «Водит всё равно лучше бати», «Хелл, учи ее водить сама, пока до морга не дошло», «Арес, признайся: ты бы хоть с этой педальной каталкой совладал?»

Селена — куда более закрытая, запойный книжный червь, ювелирно владеющий словом. Ей не в кайф беситься на детской площадке с одноклассниками, и друзей она заводит со скрипом. Стоит чему-то пойти не так — она пулей несется к Хелл.

Эос — это ходячий ураган. Господи, если что-то не по ней, пусть самая ничтожная мелочь, — гарантирую: ходуном будет ходить весь этаж. Она возмущается с той же бешеной экспрессией, что и я всю жизнь; она импульсивна и сначала орет, а потом думает. Селена же, напротив, взвешивает каждую букву перед тем, как открыть рот.

Сейчас, когда им стукнуло по пятнадцать, я наконец всем нутром прочувствовал фразу «самый трудный возраст». Пубертат со скоростью света превращает моих невинных ангелочков в форменных чудовищ, готовых перегрызть мне глотку, если я выдам обычное «привет» не с той интонацией.

Хелл, правда, вставила мне пистон, строго-настрого запретив употреблять слово «чудовища» в их присутствии. Исключительно при них, ага. За глаза, насколько я понял, называть вещи своими именами вполне себе можно.

— Тот раз, когда дядя Арес ослеп на один глаз! — визжит Ника.

Посейдон звонко хлопает в ладоши и перестает корчить из себя сопливого меня времен Йеля посреди семи испытаний деда Урана.

Вечер пятницы. Со дня свадьбы Хейвен и Хайдеса мы ни разу не изменили железной традиции собираться на наши семейные игры. Взрослая жизнь то и дело вставляет палки в колеса и не дает приходить полным составом, но чаще всего нам удается стянуть весь этот табор в одну точку. Сегодня недосчитались пары-тройки человек из вторых половинок и отпрысков, но в нашей гостиной яблоку уже негде упасть.

Рано или поздно фантазия дает сбой, поэтому в какой-то момент нам пришлось поднять лапки кверху и достать из пыльного сундука старые форматы. Сегодняшний — мой безоговорочный фаворит: мы по очереди показываем пантомимой дичь, творившуюся с нами в золотые годы, а баллы лутает тот, кто первый разгадает загадку.

Ника только что урвала победное очко в копилку команды «Дивы», состоящей из нее самой, Хайдеса и Хейвен.

— Я был в шаге! — стонет Лиам, в сердцах хлопая себя ладонью по бедру. Их с Зевсом команда «Санторини» безнадежно торчит на нулевом счете.

— Я до сих пор не въезжаю, откуда Ника знает всю эту подноготную, — подозрительно щурится Гера. — Вы что, вывалили на ребенка всё дерьмо, через которое мы прошли? На полном серьезе? Без единой цензуры?

Хайдес картинно закатывает глаза. Всем нам уже глубоко за тридцать, и меня откровенно бесит этот факт, но чем старше он становится, тем больше превращается в ходячий секс. Шевелюра у него всё та же, но мы с Гермесом и Аполлоном упорно гнобим его подозрениями в тайной пересадке волос. В конце концов, мемы про Тамблер с годами протухли, и нам пришлось изобретать новые подколы.

— По-вашему, наша дочь могла не унаследовать от своей матери эту невыносимую маниакальную дотошность? — парирует он. — Хейвен сдалась и сама ей всё слила, чисто чтобы та от нее отстала.

— Прямо вообще всё знаешь? — встревает Поси, подаваясь вперед.

Гермес, растянувшийся во всю длину дивана прямо поверх ног кузена, Хэрин и Лав, противно хихикает: