— Мы отведем его подкормить углеводами, а то у него уровень сахара упал, — бросает Аполлон в сторону родни.

У меня нет сил даже на то, чтобы огрызнуться. Что со мной творится?

Никто не задает лишних вопросов, никто не идет следом и не пытается спорить. Мы отшагиваем весь коридор и сворачиваем налево, в маленькую неприметную комнатку отдыха. Один-единственный двухместный синий диванчик и столик из светлого дерева, заваленный глянцевыми журналами со сплетнями.

Я машинально цепляюсь взглядом за обложку:

— О, у Ким Кардашьян новый хахаль. И кто этот хрен с горы?

Стоит мне нагнуться, чтобы разглядеть фото, как Аполлон рывком вздергивает меня за шкирку:

— Давай сосредоточимся на главном.

Логично. В стене прямо передо мной тускло светится кофейный автомат.

— Горячий шоколад с двумя пакетиками сахара вполне сойдет, — заявляю я, будто выдаю заказ личному официанту в лице Аполлона.

Он саркастично выгибает бровь:

— Я вообще-то пошутил.

— А я вообще-то реально хочу горячего шоколада. Метнись и купи, Джаред.

Он полностью игнорирует мой выпад и плюхается на диванчик рядом с Хайдесом. Я даже не успеваю задаться вопросом «а мне-то куда падать?», как они оба синхронно и с силой дергают меня вниз. В итоге я плюхаюсь прямо на колени к Хайдесу — как сопливый детсадовец на коленках у папаши.

Судя по их наглым ухмылкам, эту парочку происходящее дико забавляет.

— Ты ссешься от страха, — нарушает тишину Хайдес.

— Чего?

Аполлон тут же добивает:

— Ты в полнейшем ужасе.

— А?

— Не строй из себя дурачка, — бурчит Хайдес. — Короче, тебе пиздец как страшно. Так что вырубай свою комедию. У тебя есть редкий шанс вывалить наружу все свои загоны, а мы посидим и послушаем. Давай, рожай.

Я на секунду зависаю, пораженный точно в самое уязвимое место, и всерьез собираюсь вывернуть душу перед кузенами. Но ровно в этот миг в дверях материализуется Гермес. На нем стерильный медицинский халат, кудрявая шевелюра наглухо упрятана под шапочку, а сам он на ходу натягивает резиновые перчатки.

— Я в родовую палату — ассистировать! — звенит он на всю комнату.

Я закатываю глаза к потолку. Хайдес тихо выдыхает:

— Опять двадцать пять.

Ровно ту же херню он устроил, когда рождалась Ника. Мы до сих пор так и не разгадали природу этой необъяснимой страсти Гермеса к рожающим женщинам, но для него этот зов, кажется, сильнее любых законов логики — буквально прописан на генетическом уровне. Во время родов Хейвен он включил шаманские ритуальные ритмы и под бой барабанов выплясывал хороводы вокруг кровати роженицы. Он был свято убежден, что накачивает тело матери положительными вибрациями Вселенной, чтобы стимулировать потуги.

Шоу продлилось недолго — врачи выперли его взашей, когда он стал тупо путаться под ногами. Зато неделю спустя Хейвен призналась, что от него и правда была колоссальная польза: желание родить ребенка как можно скорее подстегивалось единственной мечтой — чтобы Гермес наконец заткнулся со своими барабанами.

— На этот раз никаких танцев с бубном, зуб даю! — торопливо заверяет он, будто читает мои мысли. — Бывайте!

Он испаряется со скоростью молнии, оставив нас троих ошарашенно переглядываться.

Хайдес снова переводит тяжелый взгляд на меня:

— Так, вернемся к нашему великовозрастному дитятку и его персональным кошмарам.

— Как же я сука ненавижу эту ситуацию.

— А мы от нее в полном восторге.

— Кто бы сомневался.

— Давай, Арес, выкладывай, — голос Аполлона внезапно теплеет, теряя менторские нотки.

— У тебя сейчас уникальная возможность задать мне любые вопросы и вывалить все свои страхи, — продолжает Хайдес.

Я выразительно киваю на Аполлона:

— А этот здесь с какой целью сидит?

— У него, если ты забыл, тринадцать детей было.

Аполлон тяжело вздыхает:

— Ты серьезно? Теперь еще и ты начнешь петросянить про Иисуса?

— Вообще-то я не уверен, что апостолов можно на полном серьезе считать «сыновьями Иисуса». Да и было их двенадцать… — рассуждаю я. — Шутка так себе, незачет. Пожалуйста, оставь мне священную обязанность быть смешным и стебать его по поводу и без.

Хайдес на мою провокацию не ведется:

— Так с чего начнем? И только не вздумай ляпнуть, что ты планируешь дать деру.

Я дергаюсь, оскорбленный до глубины души:

— Да я хочу этих детей! Правда хочу, до безумия, и я люблю их уже сейчас так, будто знаю всю жизнь! Просто… — Я с шумом выпускаю воздух из легких: — Я просто до смерти боюсь стать хуевым отцом.

— Это нормально. Все боятся стать плохими родителями, — успокаивает меня Аполлон.

Хайдес молча поддерживает его коротким кивком головы.

— Нет, вы нихрена не понимаете. Я всю сознательную жизнь ходячая катастрофа. Мой страх — это не то, что чувствуют нормальные люди; это чистый, животный ужас. Перед моими глазами всегда стоял пример лучшего отца на свете. Что бы я ни сделал, я и близко не дотянусь до его планки.

Гиперион.

Стоит упомянуть его имя — пусть даже косвенно, — как у обоих моих кузенов мгновенно отнимается язык. Нас накрывает густая, наэлектризованная тишина, будто они до смерти боятся нарушить ее хоть единым звуком.

Приходится выручать их самому.

— О чем ты думал, — я поворачиваюсь к Хайдесу, — когда стал отцом? В те бесконечные часы, пока Коэн рожала, а ты приближался к черте, которая перевернет всю вашу жизнь?

Он отвечает не задумываясь:

— Я думал только об одном: я хотел стать для Ники тем отцом, каким Кронос никогда не был для меня. Я хотел дать ей всю ту любовь, которой меня намертво лишил собственный отец. Хотел, чтобы она чувствовала себя так, как он мне никогда не позволял. И поверь мне, Арес: одного благого намерения тут было мало.

— А я хочу стать для двойняшек тем, чем для меня был Гиперион. Но как мне, блять, дотянуться до стандартов, которые задал мой отец?

Он был… просто лучшим человеком на всей этой планете. Тем самым отцом, которому хватало одного взгляда, чтобы понять: тебе паршиво. Одного слова, чтобы облегчить неподъемный груз твоей боли. А иногда — просто мармеладного вишневого мишки. Он был отцом, который безупречно чувствовал, когда тебе нужна тишина, немного хорошей музыки и стакан какао, а когда жизненно необходимо выговориться и выплеснуть всё дерьмо наружу.

Когда они с Тейей усыновили меня, вся моя жизнь разделилась на «до» и «после». Всю дорогу в машине я был на сто процентов уверен, что эта сказка долго не продлится: не пройдет и недели, как они вернут меня обратно в приют, потому что я был трудным, невыносимым волчонком. Но в ту самую секунду, когда наши взгляды встретились, я всем своим существом взмолился о том, чтобы всё получилось. С первого же мига я понял: величайший подарок, который мне когда-либо могла преподнести жизнь, — это стать его сыном и быть им любимым.

Если у меня получится стать хотя бы на четверть таким же отцом, каким был Гиперион, я сочту свою жизнь прожитой не зря. Если я смогу заслужить от своих дочерей хотя бы четверть той любви, которую испытывал к нему сам, я уйду из этого мира с железной уверенностью, что сотворил нечто прекрасное.

— Арес, — выдергивает меня из омута мыслей Хайдес. — Идеальных родителей не существует. И дети ждут от отца и матери вовсе не этого. Всё, чего они хотят…

— …чтобы ты их любил, — договаривает за него Аполлон. Его хриплый голос наполняется глухой, далекой горечью — той самой детской болью, что въелась в него с малых лет и так никогда и не отпустила. — Дети не требуют от тебя быть безупречным отцом. Они просят быть добрым отцом, который подставит плечо.

Я вот-вот разрыдаюсь. А я сука ненавижу пускать слезы на глазах у семьи — позволяю себе такую слабость разве что под сопливые драмы в обнимку с Хелл.

— Ты не обязан быть безукоризненным, — продолжает Хайдес. — Ты обязан просто быть рядом.

Я беспомощно хватаю ртом воздух, не зная, что ответить. Правда в том, что в их словах есть кристально ясный смысл, мне даже переваривать это не нужно. В глубине души я и сам прекрасно знаю, что всё именно так.