Ответ, впрочем, не заставляет себя ждать, но прилетает совсем не так, как я рассчитывала. В прихожей раздается резкая трель дверного звонка.

Неужели он…

Я бросаю бокал прямо на столике террасы и срываюсь с места. Распахиваю входную дверь настежь, даже не подумав заглянуть в глазок или спросить, кто там. Потому что и ежу понятно, кто стоит за порогом.

Майлз. Он стоит передо мной, и его глаза горят именно тем пламенем, которое я всю жизнь мечтала увидеть во взгляде смотрящего на меня мужчины.

— Хватит притворяться, — хрипло выдыхает он.

— «Хватит притворяться», — повторяю я как эхо.

— И к черту эти дурацкие поцелуи в уголок губ.

В одно мощное движение он всем телом вжимается в меня; его ладони смыкаются на моем лице, намертво фиксируя голову, и он с животной жаждой сталкивает наши рты. В этом поцелуе нет ни капли романтичной нежности и уж тем более скромности. Он сминает мои губы с той исступленной нетерпеливостью, которая обнажает всё копившееся и сдерживаемое безумие последних дней.

Ударом ноги он с грохотом захлопывает за собой дверь и, не разрывая поцелуя, властно вжимает меня спиной в стену прихожей. Он накрывает меня своим горячим телом, сливаясь со мной так тесно, будто стремится сделать нас единым целым.

Я отвечаю на поцелуй с той же дикой страстью, с какой он его начал, поражаясь тому, как отчаянно я его хочу, тому, как отзывается каждая клеточка моего тела.

Майлз тяжело дышит мне в губы, пока его руки скользят вниз, оглаживая изгибы моего тела, и замирают на талии. Я пользуюсь моментом и зарываюсь пальцами в его каштановые, художественно растрепанные волосы.

— Я соврал тебе, — шепчет он. — Та девчонка вовсе не отказывалась уходить из моей квартиры. Я всё выдумал — чисто чтобы предложить взаимовыгодную сделку и провести с тобой несколько дней, а не высиживать каждый вечер на террасе в ожидании тебя. Мне безумно жаль, но это был единственный способ узнать тебя поближе, удержать рядом и не дать тебе сбежать, как ты вечно делаешь.

Уж чего-чего, а подобного признания я точно не ждала. Я слегка отклоняю голову назад, вглядываясь в его лицо.

— Ты злишься? — спрашивает он. — Я не хотел…

На этот раз я целую его первой. Он не колеблется ни секунды и отвечает, сминая мои губы с прежним исступлением. Его пальцы впиваются в мои бока, проскальзывая под ткань рубашки. Подушечки пальцев обжигают кожу жаром, вызывая наслаждение, в котором даже самой себе признаться чертовски неловко.

Он отрывается от моих губ:

— Лиззи, скажи, что ты не злишься…

— Ни капли, — тихо смеюсь я. — Это как раз то подтверждение, в котором я так нуждалась. Пусть даже ты нагло мне наврал и заставил устроить тот дешевый спектакль в твоей спальне.

Бедная девчонка. Я наверняка нанесла ей психологическую травму на всю жизнь. И ради чего? Ради парня, который строит столь изощренные многоходовки только ради шанса побыть со мной и узнать меня получше.

О боже.

Майлз шумно выдыхает с явным облегчением и невесомо касается поцелуем моих губ:

— Я должен тебе кое-что рассказать.

— М-м-м?

Мои глаза прикованы к очертаниям его губ, и ничто другое в мире меня сейчас не волнует.

— Потом я снова буду тебя целовать, обещаю. Я не отлипну от тебя до самого утра — да и то только потому, что нам обоим придется тащиться на работу.

Мы синхронно улыбаемся.

— Я только что слушал Creep у Radiohead. Ту самую песню твоих родителей, да?

Я едва заметно напрягаюсь — исключительно потому, что не догоняю, куда он клонит.

— Знаешь, когда вышел трек, который так обожал твой отец? Двадцать первого сентября.

Я вопросительно смотрю на него:

— И?..

— В этот день родился я.

Всё мое тело каменеет. И сколько бы разочарований я ни пережила за эти годы, во мне так и не умерла та наивная девочка, свято верящая, что совпадения — это знаки Вселенной, и что в нашей жизни всё еще есть место настоящей магии.

В голове моментально вспыхивает четкая мысль: папа послал его мне. Да, ему потребовалось на это время, он никуда не спешил, чего уж там… Но он это сделал.

— Я не могу пообещать, что стану той самой сказочной любовью из книг твоего детства — о принцах и принцессах. Но могу поклясться, что ты можешь мне доверять. И что каждый внимательный жест по отношению к тебе не был частью спектакля. Это настоящий я, и именно так я хочу вести себя с тобой.

Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не расплакаться как последняя идиотка.

— Тебя больше никто и никогда не посмеет обидеть, — обещает он. — Я залечу всю ту боль, которую тебе причинили, и отдам тебе всю ту любовь, в которой тебе отказывали. Ты веришь мне, Веснушка? Я говорю чистую правду. Я так отчаянно хочу тебя, что с трудом могу связать мысли во что-то красивое.

Я торопливо киваю, охваченная жадным желанием снова почувствовать его губы.

Майлз без труда подхватывает меня на руки. Он несет меня к дивану, бережно опускает на подушки и устраивается рядом. Мы двигаемся абсолютно синхронно: он притягивает меня к себе, а я с готовностью падаю в его объятия. Ни у одного из нас нет ни малейшего желания отдаляться хоть на миллиметр.

— Хватит притворяться, — повторяет он мягким, нежным шепотом. — И хватит с нас этого дурацкого проклятия.

Наши губы снова смыкаются в поцелуе — на сей раз бесконечно трепетном:

— «Хватит притворяться», да.

Крошечные осколки моего сердца, разбитого за долгие годы, начинают медленно, бережно срастаться воедино.

— А теперь ты, может, соблаговолишь объяснить мне, что там за «криминал», «смертельные игры» и «Минотавр с мачете»?

Я задорно морщу нос:

— Забудь, Майлз.

И мы синхронно заливаемся смехом.

ИГРА ПОСЛЕСВЕЧИЯ. Арес

Глава 1. «ОДИН, ЧЕТЫРЕ, ТРИ»

Арес был, пожалуй, самым непопулярным из всех олимпийских богов из-за своего буйного нрава, агрессивности и неутолимой жажды раздоров. Однако он же оставался и одним из самых человечных среди двенадцати владык Олимпа, о чем свидетельствуют многочисленные произведения греческого искусства. Еще большую славу бог снискал в римскую эпоху, когда обрел куда более грозный облик Марса — бога войны.

Арес

— Как он? — доносится глухой, но до боли знакомый мужской голос.

— Мать или отец? — отзывается та самая милая медсестра, которая последние полчаса откачивала меня на кушетке.

Тяжелый вздох, затем:

— Оба.

— У нее схватки, роды займут не один час. А вот ее благоверный хлопнулся в обморок в ту же секунду, как роженице развели ноги. Приложился затылком, но череп, кажется, цел. Сейчас вон там, в конце коридора, приходит в себя.

— Не переживайте, если этот идиот приложится головой об пол, мозги у него только на место встанут.

Ясно, сто процентов Хайдес. Ну, семьдесят процентов Хайдес и тридцать — Аполлон. У них обоих поразительно схожее мнение о моей скромной персоне.

Оборачиваться я даже не пытаюсь. Я всё так же распластан на больничной каталке, приткнутой к стене коридора в паре метров от родильного зала. Из которого я позорно катапультировался без чувств, как последний кретин, стоило мне краем глаза зацепить расширившуюся вагину и жуткие железные клешни в руках у акушеров.

Я парень впечатлительный, тут уж ничего не поделаешь. В моих влажных фантазиях этот знаменательный день рисовался совершенно иначе: я должен был стать эталонным партнером, сжимать ладонь Хелл, пока она тужится и орет, истекая потом, прямо как в голливудских фильмах, и со слезами на глазах встречать рождение наших дочерей.

Сейчас же от одной мысли о лысой башке, протискивающейся наружу прямо из вагины Хелл, у меня предательски подгибаются колени.

Я изо всех сил стараюсь отвлечься и перебираю в голове имена для двойняшек. Раз уж в палате от меня толку как от козла молока, будет куда лучше, если к финалу у меня появится хоть пара вменяемых вариантов, как назвать девчонок. Мы ломали над этим головы месяцами, накатали сотни списков, но ни одно имя так и не легло на душу.