— Это разновидность гетерохромии? — спокойно спросила Инайя.

Боже… я не хотела говорить о том, что происходило в лаборатории. Я могла бы часами расписывать печальные обстоятельства своей жизни. Начиная с момента, когда Канон узнала о своей беременности, через тот день в третьем триместре, когда у меня обнаружили аномалию мозга, предопределившую всю мою жизнь, и вплоть до той минуты, когда я перестала быть человеком и превратилась в субъект для экспериментов.

Но в этом не было никакого толку. Они и так знали, что я родом из не самого лучшего места, а я предпочитала сосредоточиться на информации, которая действительно могла им помочь.

— Врачи называли это дизруптивной гетерохромией; я единственный известный случай. — Я погладила себя по левой скуле. — Я не родилась такой. Оба глаза были карими, и со зрачком всё было в порядке.

— Что произошло? — спросил Реми.

«Меня сломали».

Я промолчала.

Он издал такой рык, что даже Джунипер, яростно стучавшая по клавишам планшета, бросила своё занятие и уставилась на нас. Альфа навис надо мной, приблизившись настолько, что, когда он заговорил пониженным тоном, услышать его могла только я. Или, по крайней мере, я на это надеялась.

— Я несколько ночей подряд слушаю, как ты твердишь, что ты сломана, и мне это порядком надоело.

Я приложила ладонь к горлу из-за его повелительного тона.

— Ты же сам всё видишь.

— Я не вижу ничего поломанного, ненастоящего и уж тем более никакой аномалии или уродства — хотя бы потому, что ты не вещь, которую можно сломать. — Чёрт возьми, а я ведь и впрямь была болтлива во сне. — У тебя один глаз голубой, а другой карий, и что с того? У меня вылезают шерсть, когти и клыки, и я каждый день уживаюсь со диким зверем.

У меня вырвалось нечто среднее между фырканьем и смешком:

— Ты таким родился, и ты красив в обеих своих формах. А меня вынудили… В общем, в один прекрасный день я проснулась, и мой левый глаз стал таким. — Я в ярости ткнула в него пальцем. — Это не нормальный голубой цвет, а зрачок растрескался, как разбитое стекло. Это приобретённый дефект, вот как это называется.

Он схватил меня за предплечья и с силой притянул к себе — словно ему необходим был этот контакт, чтобы подтвердить свои слова.

Что-то искривило пространство и вспыхнуло между нашей кожей, прямо как в танцевальной студии. Это перехватило мне дыхание и разозлило.

— Я запрещаю тебе впредь так о себе говорить.

— Это не меняет реальности.

— Я изменю. Я сделаю так, чтобы она изменилась.

«Ты не можешь. Это произошло, всё именно так, и ты даже не знаешь всей истории».

Я впилась в него взглядом, как он, казалось, и хотел. Я только что усвоила, что альфа Чёрных Клыков был невероятным упрямцем. Возможно, бедный Майка был прав. С ним невозможно было вести диалог.

— Реми.

Майка сидел на самом краю кресла, готовый вскочить на ноги при первой необходимости. Реми не сводил глаз с моего лица.

— Ладно, — пробурчал он, явно недовольный тем, что его перебили. Я потянула руки, пока он не отпустил меня, а затем отползла как можно дальше от него по дивану. Он не выглядел счастливым, но мне было плевать. Мне не нравилось, когда меня допрашивали о моих собственных дерьмовых обстоятельствах. Они были ужасны! И точка. — Мы всё ещё задаёмся вопросом, откуда ты точно знала, что произойдёт с Саммер, не говоря уже о том, о чём ты обмолвилась Лэндону, владельцу бара Чёрных Клыков. — Поймав покашливание Майки, Реми тяжело выдохнул: — И нам нужно знать, что произошло на вышке и как ты в одиночку вырубила двоих охотников. Которые, к слову, находятся у нас под стражей.

Моё раздражение постепенно испарялось. У них находились двое охотников Равены? Чёрт возьми, это должно было дико разозлить и её, и моего отца.

— Не говоря уже вот об этом. — Он качнул подбородком в мою сторону. Его зелёные глаза действовали подавляюще. — Обычный человек, выдерживающий взгляд хищного альфы. Как это возможно?

— Я родилась с рядом мозговых аномалий, — открыла я правду. — Это причина, по которой я бывала в лаборатории: и мой отец, и его учёные хотели разгадать, что со мной происходит и почему я отличаюсь. У меня иммунитет к золотому взгляду морфов, я не реагирую на ваши биологические императивы. На меня не действуют рык и та энергия, которую вы излучаете, как они подействовали бы на обычного человека. Более того, я могу с лёгкостью угадать, стоит ли передо мной доминант и какова его степень. — Чем больше я говорила, тем более свободной себя ощущала. Я ни с кем не обсуждала это открыто, даже с отцом, учитывая тот интерес, который он проявлял. Он консультировался обо всём с врачами и учёными, и ему было глубоко плевать, присутствую я при этом или нет. — Я чувствую морфов любого вида — даже тех, кто умеет маскироваться среди людей.

Джунипер нахмурилась, уйдя в себя:

— Так вот как ты засекла Фабиана?

Я кивнула:

— И я знаю, что сейчас он там.

Я указала на другой пролёт панорамных окон с видом на бесконечный лес. Весь дом был буквально встроен в сам Уилламетт.

Пума выскочила на пол террасы. Вид у неё был явно не из довольных.

Я скривилась:

— Извини.

— Мать моя, — прошептала Джунипер.

— Black Edge существовал ещё до моего рождения; я была лишь неожиданным прибавлением. — Насколько неожиданным, что мой собственный отец считал аномалии в моём мозге несущественными, пока в восемь лет я не поговорила с шифтером-ягуаром. — Даже мой отец не знает, почему я родилась такой, хотя и не оставляет попыток это разгадать. Однако есть вещи… о которых ни он, ни его учёные не догадываются. Детали моих аномалий, которые я от них скрывала и которые напрямую связаны с Саммер и произошедшим с охотниками.

Инайя нахмурилась:

— Не похоже, чтобы в таком месте было легко что-то утаить.

Это было нелегко. Совсем нелегко. В некоторые дни они копались во мне настолько глубоко, что мне казалось: они доберутся до самой сути моего существа и вскроют всё подряд. Всё, чем я была, есть и буду. И что смогут лепить из этого всё что угодно, как из глины.

Это всегда было моим самым большим страхом. Стать чем-то другим по их вине.

— Плюс моей уникальности для них заключается в том, что они понятия не имели, как далеко я могу зайти, где мои пределы и существуют ли они вовсе, — объяснила я ей. — Это позволило мне в каком-то смысле контролировать легенду.

Майка прищурился:

— Ты их обманула. В чём именно?

Бета Реми сбивал с толку. Чертовски красив, но… Его аура фонила почти с той же мощью, что и у Реми. В этом имелся смысл, ведь он должен быть самым сильным самцом после альфы. Но в то же время в нём ощущались странные помехи. Я не знала, как это объяснить. Только-только он готов был достигнуть пика, подбираясь к экстремальным уровням доминантности, как тут же гас и транслировал… уязвимость.

Я спросила себя, не связано ли это с его ожогами. Теми самыми, из-за которых он снискал славу зверя, пьющего кровь ради удовольствия, по версии конспирологов в соцсетях.

«Это минимум третья степень», — подумала я.

Я видела такие случаи в лаборатории. Доктор Моро не страдала отсутствием фантазии, когда дело доходило до испытания её субъектов.

— В восемь лет мне начали сниться странные вещи, — произнесла я, понимая, что если до сих пор меня не приняли за сумасшедшую, то сейчас самое время. У меня имелись доказательства всего сказанного: я могла смотреть каждому из них в глаза и находить бедного Фабиана, где бы он ни находился. Но то, что шло следом, звучало совсем иначе. — Постепенно я осознала, что это не просто сны. Эти картины в итоге сбывались, так или иначе. Было трудно, но в конце концов я научилась понимать, когда вижу то, чему суждено произойти, отделяя это от обычных снов. В итоге эти видения начали приходить ко мне даже наяву, в ответ на определённые раздражители. С этим было справляться сложнее всего… особенно в присутствии врачей или отца. Так что я также научилась подавлять их, пока не останусь одна.