-Это никогда ничего не значило, -заметил Доминик.

-Особенно в твоем случае, -вставил Николас.

Доминик проигнорировал его.

-Когда свадьба? -спросил Доминик.

-В сентябре, -ответила Розалинда.

-Долго, -пробормотал Доминик.

Николас поднял бровь.

-Для кого? -уточнил Николас.

Доминик прищурился.

-Продолжай, и для тебя жизнь станет короче, -предупредил Доминик.

Розалинда рассмеялась.

-Мы увидим Эмилию завтра. Ужин у Уинтеров, -сообщила Розалинда.

-Хорошо, -слишком быстро ответил Доминик.

Ответ последовал без паузы. Николас и Розалинда переглянулись.

-Даже не начинайте, -предупредил Доминик.

-Мы ничего, -невинно сказала сестра.

После обеда он поднялся в свою старую комнату. Там все было почти как прежде: тяжелая кровать, письменный стол у окна, карта Европы на стене. На полке стояла деревянная лошадка с отломанным ухом, которую Розалинда когда-то подбросила ему в сундук в наказание за то, что он назвал ее ребенком.

Доминик остановился у окна. За деревьями в стороне Уинтер-парка тянулась та самая дорога.

До прошлого лета Доминик не видел Эмилию почти десять лет. Он возвращался в Бомонт-Холл урывками, на несколько дней между поездками, и они всякий раз разминовывались: однажды она была в Лондоне, в другой раз -у родственников. В конце июля 1817 года они все же встретились на ступенях Бомонт-Холла, но разговор длился считаные минуты.

Вскоре Доминик снова уехал по делам. Поначалу их разлука была случайностью. Позже он уже сам не спрашивал, где она и когда вернется. Так было проще. И все же известие о ее помолвке отозвалось совсем не той легкой неловкостью, которой он ожидал.

Фредерик Уэсткотт не имел к нему никакого отношения, а сентябрь внезапно оказался близко.

Доминик отошел от окна.

Он вернулся домой всего несколько часов назад, а семья уже успела испортить ему настроение.

Это, по крайней мере, было совершенно привычно.

Вечером Доминик обнаружил, что привычность дома действует на него куда сильнее, чем ожидал. После ужина Эдвард ушел в кабинет разбирать почту, Элизабет увела Розалинду обсуждать какое-то платье, Николас исчез в направлении бильярдной, а Натаниэль, пробормотав, что ему нужно «еще полчаса тишины», заперся в мастерской. Доминик остался один в длинной галерее второго этажа.

Здесь почти ничего не изменилось. Те же темные панели, те же портреты Бомонтов, тот же ковер, на котором они в детстве устраивали скачки на деревянных лошадях. Только лица на портретах казались теперь моложе. Или это он стал старше.

У окна висел небольшой акварельный пейзаж. Доминик остановился, потому что вспомнил: эту вещицу нарисовала Эмилия в шестнадцать лет и подарила его матери. Пруд, ива, нелепо круглая утка в камышах. Он когда-то смеялся над уткой, а Эмилия неделю с ним не разговаривала.

Доминик подошел ближе. В правом углу все еще виднелись две буквы: Э. У.

-Вот ты где.

Эдвард шел по галерее, уже без сюртука, с письмом в руке.

-Я искал библиотеку, -ответил Доминик.

-Ты здесь вырос и забыл дорогу?

-Старость.

Эдвард посмотрел на акварель, затем на брата.

-Она часто бывала здесь после твоего отъезда.

Доминик не спросил, кого он имеет в виду.

-С Розалиндой?

-В основном. Мать любила Эмилию. После ее смерти Рози особенно к ней привязалась.

Доминик кивнул. Вопрос вертелся на языке и раздражал уже тем, что вообще возник.

-У нее было много поклонников?

Эдвард медленно сложил письмо пополам.

-Ты вернулся сегодня утром.

-И что?

-Ничего. Просто пытаюсь понять, когда начался допрос.

-Я спросил из любопытства.

-Конечно.

Доминик перевел взгляд к окну. В сумерках сад уже потерял краски; дорожки тянулись между темными кустами, и где-то за ними находилась старая беседка.

Эдвард не стал добивать. Это было почти хуже насмешки Николаса.

-Уэсткотт приезжает к Уинтерам несколько месяцев, -сказал он наконец. -Насколько мне известно, предложение сделал зимой. Сэр Эдмунд доволен.

-А Эмилия?

-Спроси ее сам.

Доминик усмехнулся.

-Вижу, брак научил тебя давать бесполезные советы.

-Брак научил меня хотя бы иногда не отвечать за женщину, когда вопрос задан ей.

Эдвард пошел дальше. Доминик остался у окна и еще раз посмотрел на детскую акварель. Он понятия не имел, почему обещанный завтрашний ужин вдруг перестал быть обычным визитом к соседям.

Глава 2. Чужая женщина

Уинтер-парк находился всего в семи милях от Бомонт-Холла. Доминик помнил дорогу наизусть: каменный мост через неглубокую реку, буковый лес, старая низкая стена, через которую они с Николасом когда-то прыгали на спор.

За последним поворотом появлялся дом -меньше Бомонт-Холла и куда теплее на вид, из светлого камня, с широкой террасой и глицинией, взбиравшейся по южной стене.

Пока экипаж катил по подъездной аллее, Николас дважды поймал взгляд Доминика на окне и оба раза благоразумно промолчал. Это было почти страшнее насмешек.

Эмилия стояла наверху лестницы рядом с отцом.

Доминик узнал ее сразу. Прошлым летом он уже видел взрослую Эмилию на ступенях Бомонт-Холла, но та короткая встреча не успела вытеснить из памяти худенькую девочку с длинными косами, огромными глазами и привычкой бежать к нему навстречу. Женщина на верхней ступени не бежала ни к кому.

Темно-зеленое платье мягко подчеркивало ее фигуру, черные волосы открывали тонкую шею, а спокойные карие глаза смотрели прямо и без прежней надежды. Отсутствие этой надежды ударило сильнее всего -сильнее, чем ее красота, сильнее, чем странное, мгновенное желание задержать ее руку у своих губ дольше, чем позволяли приличия.

Она стала красивой. Но больше внешности Доминика поразило другое: Эмилия будто научилась занимать свое место в мире и не извиняться за него.

Она обняла Розалинду, поцеловала Элизабет, тепло поприветствовала Николаса и Натаниэля. Только потом посмотрела на Доминика.

Он ждал смущения, старой обиды, хотя бы тени того девичьего тепла, которое когда-то считал неизменным.

Не увидел ничего.

-Лорд Доминик.

Он мгновенно возненавидел свой титул.

-Эмилия.

Она протянула руку. Доминик поднес ее к губам.

Он коснулся губами тонкой перчатки, и на миг ему показалось, что сквозь батист чувствует тепло ее кожи. Раньше он брал Эмми за руку без всякой мысли; теперь одно вежливое прикосновение требовало от него больше самообладания, чем шторм у мыса Финистерре.

-Рада вашему возвращению.

Безупречно-вежливое «вашему» скользнуло между ними холоднее ножа. Доминик слишком ясно вспомнил, как когда-то она выкрикивала его имя через весь сад, не заботясь, кто услышит. Он сам отучил ее от этой близости -и только теперь понял, насколько хорошо она усвоила урок.

-Спасибо.

Эмилия уже повернулась к Элизабет.

-Не говори, -тихо сказал Доминик.

Николас стоял рядом.

-Я молчу.

-Красноречиво.

Сэр Эдмунд встретил Доминика с искренней радостью. Он постарел: волосы почти полностью поседели, движения стали осторожнее, но голос остался тем же, и через десять минут они уже спорили о породах лошадей. Доминик поймал себя на том, что все время слышит смех Эмилии из другой части гостиной.

У дальнего окна с вышиванием сидела миссис Грей -вдова прежнего викария. После смерти миссис Уинтер она часто сопровождала Эмилию в поездках и давно считалась в доме почти своей.

Фредерик Уэсткотт появился перед ужином. Высокий, светловолосый, с ясными серыми глазами и безупречно спокойными манерами. Не красавец в том безусловном смысле, который позволял Николасу получать прощение раньше извинений, но приятный, уверенный и отлично воспитанный.

Доминику он не понравился почти сразу.

Неприязнь пришла не громко, не как вспышка. Она сжалась где-то под ребрами, когда Фредерик повернулся к Эмилии так естественно, будто уже имел право замечать ее усталость, подавать ей шаль и знать, какой улыбкой она благодарит за заботу. Доминик почти возненавидел его за то, что все это выглядело честным.