Один из гостей, монах-пилигрим, не раз уже здесь бывавший, прочитал молитву благословения, после чего устроитель вечера, в отличном расположении духа, высказал готовность исполнить любое пожелание гостей, и те сказали, что хорошо бы послушать слепого флейтиста…

– Слепец этот – мой давний знакомый! – ответил хозяин и тотчас послал за музыкантом.

Для начала попросили его исполнить мелодию «Горы Хаконэ». Играя, слепой услышал, что по лестнице поднимается мальчик-слуга, и сказал:

– Он прольет масло!

Мальчик же нес сосуд с великой осторожностью, но вдруг на него свалилась выскочившая из пазов деревянная скользящая дверь, и он нежданно-негаданно изрядно ушибся.

– Поразительно! – воскликнули гости, захлопав в ладоши. – А теперь скажи нам, что за человек идет сейчас по улице мимо дома?

Слепец прислушался к звуку шагов и промолвил:

– Этот человек чем-то весьма озабочен; за руку ведет он старуху, судя по торопливой походке – повивальную бабку.

Послали слугу проверить. На его расспросы прохожий отвечал невпопад:

– Как только начнутся схватки, мы и сами сумеем приподнять роженицу. Ах, вот бы мальчик родился!..

Все громко рассмеялись и стали спрашивать о другом прохожем. Слепой сказал:

– Их двое, но шагает только один!

И в самом деле, оказалось, то шла служанка и несла девочку.

Расспросили о следующем, и ответ гласил:

– Это, без сомнения, птица, но из тех, что весьма берегут себя!

Опять пошли проверить и видят – по улице тихонько бредет странствующий монах, обутый в высокие гэта в форме птичьих лап.

– Прекрасно, великолепно! Как точно он все угадывает! – воскликнули гости. – Для вящего нашего удовольствия попробуй-ка отгадать еще разок! – И с этими словами они приоткрыли окно, забранное мелкой деревянной решеткой, и стали ждать. Уже стемнело, на улице почти ничего не было видно, но все же, когда ударил колокол, возвестивший наступление ночи, они разглядели при свете горевшего в зале фонаря двух путников, спешивших к реке Едо, чтобы не опоздать на лодку, отплывающую в Осаку. Один был при двух мечах, в черном хаори и широкополой плетеной шляпе, другой следовал сзади, неся дорожную шкатулку и бочонок с саке.

– А это что за люди? – вопросили слепого, и тот ответил:

– Их двое, женщина и мужчина.

– До сих пор ты угадывал верно, – сказали гости, – но на сей раз все же ошибся! Мы видели своими глазами: оба прохожих – мужчины. У одного даже два меча, он, несомненно, самурай!

– Странно! – сказал слепой. – И все же это, безусловно, женщина. Уж не обманывает ли вас зрение?

Снова послали человека узнать, и тот услышал, как господин, понизив голос, говорил слуге, несущему бочонок:

– Ночью, на лодке, не спускай глаз с бочонка. Вместо саке в нем полно серебряных монет. Ночью дорога неспокойна, оттого-то я и переоделась мужчиной, чтобы съездить в Осаку за товаром!

Послали расспросить путников поподробнее, и оказалось: то была переодетая хозяйка рисовой лавки с Пятого проспекта столицы.

В первом году эры Гэнва[41] случился раз снегопад, столь сильный, что в горах Хаконэ низкорослый бамбук совсем засыпало снегом, замерло движение на всех дорогах, и добрый десяток дней даже лошади не ходили.

Жил там в горах один отшельник, монах по имени Тансай, построивший себе одинокую келью на вершине, куда и птица не залетала, а питался он одними лишь ягодами да плодами. Так жил он, отрешенный от мирской суеты, не воздвигнув даже алтаря Будде, и достиг наконец столетнего возраста. Увеселял же он свою душу единственно игрой в шашки. И вот однажды в сих отдаленных горах появился престарелый монах и, на радость Тансаю, предложил сразиться с ним в шашки. Выглядел же он так: вся одежда его состояла из скрепленных меж собой листьев, бедра опоясаны стеблями глицинии, на смуглом до черноты лице сверкали огромные очи, – словом, никак не походил он на смертного человека. Ел он сосновую хвою, говорил мало, так что лучшего товарища вовек не сыщешь.

Однажды вечером погас у них огонь в очаге, и тогда тот старец достал привязанный к поясу кожаный кошель и, вытащив из него кремень, промолвил:

– Это кремень, коими славится гора Курама. Мне дал его Ёсицунэ, мой господин, сказав, что с его помощью можно очень быстро добыть огонь!

Так рассказывал он с самым правдивым видом.

– Ведь Ёсицунэ жил так давно! – удивился Тансай. – Кто же вы такой?

– Я – Хитатибо Кайдзон. Конечно, теперь меня не узнать!.. – ответствовал тот.

«В самом деле, ведь, как гласят предания, о кончине Кайдзона ничего не известно, – подумал Тансай. – Вот чудеса!» И он стал расспрашивать старца:

– А что, правда ли, что покойный Бэнкэй был лицом смугл, ростом высок и такой страхолюдный, что на него и на картинках-то глядеть боязно?

– Это великое заблуждение! – ответил старец. – Он был красавец, второго такого красавца среди монахов не сыщешь! – И далее рассказал: – А вот сам господин Ёсицунэ, тот и впрямь никуда не годился: лицо круглое, нос приплюснутый, передних зубов не хватало, глаза косили, волосы курчавые, сам приземистый – никаких мужских достоинств за ним не числилось. Только духом был крепок, оттого и стоял во главе войска… И прочие воины были ему под стать: Катаока – жадина, Таданобу – пьяница, Исэ Сабуро всякий раз как что-либо покупал, так денег никогда не платил, в битвах при Амагасаки, Ватанабэ, Фукусима ни разу не расплатился с лодочником за перевоз, – раз он самурай, то и вози его даром! Кумаи Таро круглый год путался с гулящими девками, Гэмпати Хёэ сочинял прескверные стихи хайку, да и вообще на редкость был бестолковый. Суруга Дзиро – все прямо диву давались – ни летом, ни зимой не желал носить набедренную повязку. Камэи был ловкач и пройдоха. Канэфуса, приверженец секты Дзёдо, только и знал, что молиться о будущей загробной жизни. Да ни одного путного человека среди них не было!

– Ну а Сидзука? Была ли она и впрямь такая красавица, как теперь говорят? – спросил Тансай.

– Какое там! Да взять любую, чуть получше десяти первых встречных, да начать холить ее с утра до вечера столичной водой, так какая угодно станет красавицей! Прими во внимание, что в ту пору покровитель ее Ёсицунэ находился как раз в самом расцвете славы, да и долгов за ним не водилось, к тому же тогда еще не придумали законов, запрещающих носить шелковые или какие другие яркие ткани… В наше время, как посмотришь на наложниц нынешних князей, когда на заставах проверяют путешественников и они выходят из паланкинов, так, право же, они намного красивее, чем женщины минувших времен! О многом я мог бы еще рассказать, да, верно, ты подумаешь, что я вру! Вот если бы отыскался какой-нибудь свидетель!.. – И не успел он вымолвить эти слова, как вдруг у сплетенной из сучьев двери послышались шаги и со словами: «Поистине, я слышу голос Кайдзона! Хотелось бы повидаться с ним, хотя бы недолго!..» – в хижину вошел человек.

– А, старый друг, старый друг! Как я рад, что дожил до этой встречи! Прежде всего позволь представить тебя почтенному хозяину… Это – Иномата Кохэйроку, он обитает в глуши горного края Биттю и на сей раз решил посетить нас. Познакомьтесь же и будьте друзьями!

Всю ночь напролет они говорили о былых сражениях так, будто эти битвы произошли вчера или сегодня.

– А что, Хэйроку, сила твоя не убавилась? – спросил старец.

– Да пожалуй что прежняя! – отвечал гость и с этими словами обнажил до плеча правую руку.

Кайдзон тоже завернул рукав до плеча и, вспомнив, как некогда они мерились силой на холме Камэвари, сказал:

– Что ж, поглядим, кто сильнее!

Без устали боролись они более трех часов, не уступая друг другу. А Тансай, в роли судьи, подбадривал то одного, то другого, и голос его разносился до самого неба, под конец же все трое сокрылись в тучах, так что исход этого поединка так и остался никому не известен.