Камень медленно начал подниматься над столом.

– Прогресс, – сказал доктор-садист.

Женщина посмотрела на часы и записала.

Тут меня накрыло второй волной ощущений. Они больше не походили на усталость или на страх.

Это была ненависть. Сильная, невыносимая. Такая, от которой сводит зубы и хочется орать в голос.

Пацан ненавидел всех этих уродов в белых халатах. Они мучают его, заставляют работать на пределе возможностей. Заставляют менять гравитацию у всего. Начиная от камней, заканчивая грузовиками.

И ещё он знал, что однажды, когда станет совсем сильным, когда получит необходимые инструменты, всё изменится. Каждого, кто причинил ему боль, ждёт мучительная смерть.

Я не думал, как именно отправить это воспоминание обратно Апогею. Не примерялся, не рассчитывал силу, не выстраивал в голове какие-то стратегии. Просто сгрёб в комок всё сразу – кафель, скучающие рожи, палку у детской шеи, ненависть – и вбил Воронцову обратно в башку.

О, да… Оно того стоило.

Сначала Воронцов отшатнулся. Совсем немного. Буквально на шаг отступил назад. Потом его физиономия разом изменилась. Блевотная, до трясучки бесячья улыбка исчезла. Во взгляде появилось недоверие. Такое… детское, что ли. Мол, этого не может быть, потому что не может быть никогда. А потом пришёл страх.

Я залез слишком глубоко. Туда, куда не залезал никто. Куда сам Апогей старался не заглядывать. Достал то, чего в Конфедерации не знает ни одна живая душа. И Воронцов сейчас лихорадочно соображал – сколько воспоминаний я успел утащить с собой. Не попало ли ко мне что-то более опасное и больное.

Молодец, Аркаша. Больше мне ничего и не требовалось.

Я рванул вперёд. Тяжесть, которая придавливала к земле, ломала меня изнутри и внешне, – исчезла. В тот момент, когда Апогей получил своё же собственное воспоминание, его невидимая хватка ослабла и моё тело снова получило возможность нормально двигаться.

Да, из носа потекла тонкая струйка. Но из ушей-то нет. Учитывая, что за последние пять минут я дважды применил телепатию, – это прямо прогресс.

«Жги, Псих! Давай!» – радостно заорал Мозгоед.

Я в несколько шагов преодолел расстояние до микрофона, при этом оттолкнув с дороги предводителя Девятки. Реально. Просто отпихнул его как неудобную помеху, а он даже не сопротивлялся. Подскочил к стойке, обхватил микрофон руками. В большей мере, чтобы обрести хоть какую-то опору. В башке один чёрт звенело, а перед глазами всё плыло.

Зал гудел, но уже чуть тише. Пауза затягивалась, простецы хотели продолжения спектакля.

– Меня зовут Виктор Рубин. Мне семнадцать лет, и я телепат. Мой Дар проявился около недели назад.

В одно мгновение стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в фойе суетится персонал – готовят фуршет. Больше тысячи глаз с недоверием уставились на меня. Они не могли осознать услышанное.

Я выдержал паузу ровно на два вдоха, а потом закончил:

– Теперь, когда у меня есть эта сила, которой нет ни у кого, я хочу приносить пользу Конфедерации и прошу принять меня в Девятку Авангарда.

Всё.

Микрофон и камеры, направленные в мою сторону, разнесли сказанное по залу, вынесли в фойе, протащили по кабелям в аппаратную, где сидел Гнус, и дальше – в три миллиона телевизоров. Если Толик, конечно, справился со своей задачей. А я почему-то был уверен – он не подвёл.

Полторы секунды не происходило ничего.

Потом Дворец Конфедерации сошёл с ума.

Зрители натурально взвыли, заорали от восторга так, что мне показалось, будто потолок и стены трясутся. Серьёзно. Люди топали ногами, свистели, лезли на кресла. Какая-то дамочка в четвёртом ряду визжала так, что перекрывала половину зала.

Их можно понять. Для них всё сложилось идеально. Авангард придумал новый Дар и подал его как спектакль: сначала работяга на сцене, потом бах – телепат. Да ещё эта странная история с поздно проснувшимся Даром. Значит, чудо возможно.

Лучший финал за всю историю церемонии. Завтра будут пересказывать на работе.

Одарённые вели себя иначе.

Ряды за Девяткой загудели, зашевелились. Члены Авангарда, которых тут было не меньше сотни, начали оборачиваться друг к другу. Кто-то поднялся с места. До меня долетали обрывки – «чего он сказал», «это как», «а такое вообще бывает».

Они не боялись. Не паниковали и не были в шоке. Ни капли. Потому что не знали. Вот в чём прикол. Они просто не знают, что такое телепат. Слово им ничего не говорит. Огневик – понятно. Кинетик – понятно. А это что-то новое, забавное, свалилось на голову посреди праздника. Как если бы объявили, что открыли новую планету.

Значит, информацию выскребли не только из архивов, доступных простецам. Её вычистили отовсюду. Даже у своих. О существовании телепатов знают только в Совете, и то не факт, что все. Из Девятки – Апогей и Панацея. Остальные под вопросом. Ещё инквизиторы, но этим по работе положено.

Девятка в первом ряду хлопала и радовалась вместе со всеми.

Горнило ржал, как придурок, и стучал ладонью по подлокотнику. Бастион вертел головой, что-то говорил Пульсу, сидящему рядом. Ещё двое или трое улыбались с тем недоумением, с каким смотрят фокус, который не разгадали.

Не хлопали только двое.

Первая – Панацея. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на меня.

Без злости. Совсем. Злость я в ней видел вчера, у зала Совета, когда она держала меня за горло. Сейчас на её лице было совсем другое выражение.

Блондиночка смотрела с жалостью. Как на дурака, который влез в жир ногами и до сих пор этого не понял. Как на человека, которому уже подписали смертный приговор.

Второй, кто не хлопал, сидел через три кресла от неё. Его я узнал не сразу. Секунды три соображал, кто это вообще такой. Потом в памяти всё-таки всплыла эта вытянутая рожа.

Вектор. Одарённый, который прыгает сквозь пространство.

Про него известно меньше, чем про остальных. Дар у мужика скучный – прокол пространства. От пары километров до нескольких сотен. Ни огня, ни полёта, ни спасения миллионов. Курьер Конфедерации, если по-простому. Как кузнечик, прыгает от точки к точке. Возит донорские органы в другой конец страны, пока их не угробили. Вытаскивает людей из завалов. Появляется первым там, где рвануло или обвалилось, и уходит в тень, когда появляются нормальные супергерои или обычные спасатели.

Самый слабый в Авангарде – так, по крайней мере, о нём говорят.

И вот что интересно. У Апогея – книги, плакаты и фильмы. У Горнила – реклама энергетиков, мотоциклов, приличные контракты. У Панацеи – её личный фонд. У Стикса вообще своя передача про высокую культуру. У всех есть какая-то фишка, которая делает их не просто героями, а настоящими звёздами.

У Вектора нет ни хрена. Ни рекламы, ни реалити, ни мерча. Его физиономию я вспомнил только потому, что раз в год её показывают в сводке подвигов Авангарда – тридцать секунд между Миражом и Пульсом.

В Инкубаторе никто не хотел быть Вектором. Все хотели быть Апогеем.

Но именно он из всех членов Девятки выглядел как человек, который понимает всю суть происходящего. Он и Панацея. Остальные, похоже, не в курсе. Забавно. И очень любопытно.

Совет Старейших вообще сидели как истуканы. Даже как будто не шевелились. Их лица, моложавые, не соответствующие реальному возрасту, оставались всё такими же вежливо внимательными, как и десять минут назад. Словно ничего не происходит.

А вот охрана начала медленно сдавать назад, в темноту, в дальние углы. Вместе с инквизиторами. Кто-то дал им приказ отступить.

На моё плечо легла рука.

Я даже не услышал, как подошёл Апогей. Он успел прийти в себя и теперь снова радовал зрителей белозубой улыбкой.

Его пальцы сжали моё плечо через куртку – не по-дружески, а как берут за шкирку кота, который нассал в тапки. Но я чувствовал, как мелко дрожит его рука. Мелко и неконтролируемо.

Воронцов забрал микрофон. Я не сопротивлялся. Главное сделано. Теперь пусть трындит что хочет. Даже интересно, как они выкрутятся.