Утром, полная сил и какой-то юной свежести, Джумагуль побежала в школу.
— Сколько сегодня? — еще с порога спросила она Фатиму.
— Одна новенькая — Коразбекова.
Джумагуль широко улыбнулась, по-ребячьи подмигнула жене Нурутдина:
— Подействовало.
После занятий вместе с Фатимой она пошла в интернат. Маджитов был уже там.
— Ребята! — сказала Джумагуль, когда все воспитанники собрались в большой комнате. — Есть важное дело. Это как военная операция. Без вашей помощи не обойтись.
Лица детей стали серьезными, глаза зажглись любопытством.
— Вы согласны выполнить особое поручение окружкома? — продолжала искусно интриговать детей Джумагуль.
— Согласны! Согласны! — откликнулись интернатовцы хором. — Какое поручение?.. А наганы выдадут?
— Наганы на этот раз вам не понадобятся. Только карандаши и тетради. — И Джумагуль раскрыла перед ними план операции: нужно было, разбив Чимбай на несколько участков и сформировав соответствующее количество бригад, обойти весь город — каждую улицу, каждый двор, — обойти и переписать всех детей школьного возраста. Командовать всей этой операцией будет Муканов.
Это была первая в истории Чимбая перепись населения, и относилось к ней население по-разному. Одни радушно открывали перед ребятами двери домов, давали все необходимые сведения. Другие гнали их со двора, как только те вынимали из карманов карандаши и тетради. Ребята терпеливо разъясняли жителям, зачем они составляют списки, и случалось, после этого хозяева отвечали на все их вопросы. Но бывало и так, что никакие уговоры не помогали. Тогда ребята наводили нужные справки у соседей, а если и это не удавалось, шел сам Муканов.
Конечно, составление списков было лишь началом большой работы по вовлечению детей в школу, но теперь, по крайней мере, эта работа приобретала конкретность: стало известно, кто не пускает детей в школу, с кем предстоит говорить, а если уговоры не помогут — бороться. По предложению Джумагуль каждому из школьных учителей и воспитателей интерната вменялось в обязанность в ближайшие две-три недели привести в класс по два, по три новых ученика.
Дни проходили в заботах, в делах, а иногда и в тревогах: девушка, уже месяц посещавшая школу, неожиданно исчезала. Приходилось на время становиться следователем и выяснять, в каком ауле, у каких дальних родственников ее спрятали. И все же запруда была прорвана — волна за волной заливала Чимбай река новой жизни.
16
Нельзя сказать, что весть об аресте Атанияза Курбанниязова и Нурсеитова, с которым он только раз и встречался, потрясла Дуйсенбая. Или вызвала в душе его приступ острого сострадания. Или как-то меняла его планы на жизнь. Планов у него больше не было. Была пустота, в которую время от времени врывались какие-то лица. Они нашептывали сладкие речи, сулили что-то несбыточное или стращали, запугивали страшными карами, адскими муками и, вырвав у него деньги, пару коров или меру зерна, растворялись. Потом появлялись снова, и все повторялось сначала... Нет, арест окружного начальства не огорчал Дуйсенбая. Просто подумалось, что эти лица больше не возникнут из тьмы, и пустота, показалось, стала еще более гулкой.
Скоро год, как уехал Турумбет на учебу. Когда посылали, думали, взыграет в нем мужское самолюбие, прикончит там эту беспутную. А она, беспутная эта, в Чимбае сидит, судьбами людскими командует. О времена! Но чего ж тогда Турумбет в Турткуле скрывается, если ее, Джумагуль, жены бывшей, там уже нет? Неужели и вправду решил мудрость науки постичь? Турумбет и наука — смехота!.. А жаль. Был рядом, так в карты хоть есть с кем сыграть. Теперь — что? С самим собой играть скучно. С Ходжаниязом опасно — того и гляди, обжулит, из припрятанной колоды карту выбросит. Жох... В былые времена такой далеко бы пошел, теперь не дадут разгуляться.
После той сделки с наймом батраков на рытье канала, когда Ходжанияз выторговал себе у Дуйсенбая новую юрту, отношения между ними сложились нормальные: ты — мне, я — тебе, обоим от этого выгода. На сходках дехкан, на собраниях тозовцев батрачком грудью стоит за Дуйсенбая — нечего с него больше брать, это уж не обложение, а грабеж, совсем разорили хозяйство! После сходок и собраний дехкан дом батрачкома то новым паласом украсится, то духом жареного барашка наполнится. Нормальные отношения.
А на прошлой неделе такую услугу оказал батрачком Дуйсенбаю — два туркменских ковра, и то мало. Прослышал Ходжанияз в чайхане, будто аксакал вернулся из города, своих людей собирает. Батрачком, хоть его и не звали, туда же. А что — разве не свой? Пришел, сел на почетное место, людей шутовством забавляет. Туребай перебил: серьезное дело. Стал рассказывать — и правда, серьезное. ОГПУ раскрыло целую шайку врагов, которые на базаре зерно у дехкан скупали, в потайные ямы закапывали, чтоб к весне людей без хлеба оставить, голодом изморить. Есть подозрение, что и Дуйсенбай причастен к этому делу — скупал, обменивал на баранов, прятал. Окрисполком приказал произвести у Дуйсенбая обыск и, если подозрение оправдается, зерно конфисковать.
Прослушал батрачком сообщение Туребая, страшными проклятиями обрушился на головы подлецов-спекулянтов, а как стемнело, задворками к Дуйсенбаю подался.
— Отец, советская власть в большой обиде на вас. Зачем зерно на базаре скупали, в ямы потайные закапывали? Так людей и до голода довести недолго.
Прежде всего, по своему обыкновению, Дуйсенбай прикинулся невинной овечкой: и видом не видывал, и слыхом не слыхивал — какое зерно? Какие закупки? Ну, правда, кое-что подкупал, так это же для себя — чтоб на зиму хватило. Но когда Ходжанияз предупредил его о готовящемся обыске, Дуйсенбай разволновался, забегал по комнате, признался: скупал-таки, чтоб оно сгнило!
— До утра не сгниет, — резонно заметил батрачком, отхлебывая из кисайки горячий чай.
— А что ж теперь делать? Что делать? — заламывал пухлые руки Дуйсенбай.
— Вот всегда, отец, с вами так: таитесь до последнего часа, а как прижмет — на тебе, выручай! Нет чтобы заранее мне все рассказать — не знали бы лиха!
— Верно, верно, родной! Ты только сейчас... Будь спасителем! Век не забуду!
Ходжанияз надолго задумался. Конечно, того количества зерна, что под айваном закопано, в одну ночь двоим не перетаскать. Однако другого выхода уже не оставалось. К тому же единственным местом, куда можно сейчас перепрятать зерно, был его же, Ходжанияза, амбар, и батрачком предложил:
— Ко мне... Больше некуда... Хотя, понимаете сами, и риск для меня большой — вдруг кто заметит! — да и труд тоже немалый. Впрочем, чего не сделаешь для вас, Дуйсеке!
Всю ночь, обливаясь потом, спотыкаясь в темноте о коряги, будто воры, таскали они тяжелые, набитые до отказа мешки. Сухопарому Ходжаниязу работа давалась полегче. Дуйсенбай, заплывший жиром старик с животом, вздувшимся гигантской грушей, к рассвету едва переставлял ноги.
— Передохнем? — уже не раз предлагал батрачком, но Дуйсенбай торопил:
— Еще одну ходку, душа моя! Еще одну...
Когда рассвело и переброску зерна пришлось прекратить, Дуйсенбай заглянул в яму и тяжко вздохнул: едва ли четвертую часть успели выбрать они за эту ночь — первую трудовую ночь в жизни бая.
В тот же час, разглядывая заваленный мешками амбар, Ходжанияз с удовлетворением потирает натруженные руки: недаром поработал! Растянувшись на подаренной Дуйсенбаем кошме, он засыпает глубоким, спокойным сном человека, успешно исполнившего свое нелегкое, но важное дело.
А Дуйсенбаю не спится: сейчас придут, сейчас откроется яма, и он полетит туда, и его зароют в зерне. Зерно набивается в уши, в нос, в рот. Ему уже нечем дышать — он задыхается!.. Дуйсеке вскакивает, ошалело водит глазами по комнате: нет, еще не пришли, пока еще можно что-то придумать...
В полдень, бледный, с набрякшим лицом, он является к Туребаю. Долго расспрашивает того о здоровье, о городских новостях, о том, как растут близнецы, и под конец заявляет:
