Совсем запутал Дуйсенбая этот непутевый, словами обмотал, как муху паутиной. Послушаешь его, выходит: греши перед тем, кто наказать за грехи либо помиловать может. А что, не так уж и глупо. Нужно запомнить, подумал Дуйсенбай, и спросил:

— В чем же ты согрешил перед богом?

— Солгал, отец, тяжко солгал... Вчера собралась, кричит эта шантрапа: отобрать у него — это, душа моя, значит, у вас — отобрать все, что есть: земли, стадо, дом, деньги...

Дуйсенбай побледнел, непроизвольно схватился рукой за горло.

— Ну! — подстегнул нетерпеливо.

Ходжанияз достал из поясного платка кисет с табаком, бросил щепотку под язык, блаженно зажмурился.

— Ну! — требовательно повторил Дуйсенбай.

Ходжанияз хлопнул себя по груди, произнес шепеляво:

— Щитом вашим стал!.. Вот как вы сейчас, так и я там: нет, говорю, больше у него никакого богатства. Все прахом пошло!.. О, милостивый и милосердный, прости наши грехи!

— Простит. Дальше что было?

— Поверили.

Дуйсенбай вздохнул с облегчением, и тут и быстро, как нож в жертву, вонзил свой удар.

— Велели только за ваш счет двадцать батраков на рытье канала нанять.

— Двадцать?! — всплеснул руками Дуйсенбай.

— Ровно двадцать, — спокойно, даже с каким-то безразличием подтвердил гость.

— Больше семи никак не могу.

Так начался торг. В конце концов сошлись на двенадцати. Правда, за то, что Ходжанияз спас вчера Дуйсенбая от худшего, а сегодня скинул с его плеч оплату восьми лишних ртов, хозяин, уразумев тонкий намек батрачкома, пообещал в ближайшие же несколько дней поставить ему новую юрту. Расставались друзьями, очень довольные друг другом.

Ходжанияз прямо с порога кинулся в дом к Туребаю.

— Поздравь, аксакал: все из этого живодера вырвал — как договорились вчера, двенадцать поденщиков оплачивать будет! Ну, намучился с ним!

— Молодец, батрачком! — протянул ему здоровую руку аксакал.

А Дуйсенбай, выпроводив Ходжанияза, тут же послал своего человека за Турумбетом: нужно было исполнять наказ ахуна.

Весть об аресте Нурумбета принес насмерть перепуганный Матджан. Вместе с ахуном он ездил в Чимбай, ходил с ним по разным домам и лавкам, где Нурумбет заговорщически о чем-то перешептывался с хозяевами. До стоявшего поодаль Матджана долетали только обрывки фраз, отдельные слова: ...через иранскую границу... винтовки-инглиз... собрать все в кулак... Он не вникал в смысл услышанных слов, не любопытствовал, о чем там идет у них разговор. Зачем? Если понадобится, ему скажут, скажут — исполнит.

Входя в один из домов, ахун приказал Матджану: «Жди здесь». Через час Нурумбет вышел на улицу в сопровождении двух дюжих молодцев в широких папахах, перехваченных красной лентой, с наганами на боку.

Матджан не стал дожидаться, пока молодцы обратят внимание и на его ничтожную личность. Он выбрался на южный тракт и, уцепившись за настил попутной арбы, зашагал по глинистой жиже в сторону Мангита.

Дуйсенбай был первым, кому он сообщил печальную новость.

Наскоро накормив и напоив тщедушного вестника скорби, Дуйсенбай стал его поторапливать:

— Иди в лес, сообщи Таджиму. Опасно там оставаться. Взяли ахуна — придут по следу и к его обители. Всех там накроют.

Двойственное чувство испытывал Дуйсенбай, размышляя над тем, что сообщил ему Матджан-недомерок. С одной стороны, жаль, конечно, ахуна — такой седой, мудрый, благообразный. Кто теперь донесет до паствы слово и закон божий? Рушатся столпы веры. Так пойдет, скоро и вовсе держаться ей не на ком будет... Но, с другой стороны, какой же должник плачет при смерти своего кредитора? А долгов перед ахуном, ой, немало у Дуйсенбая: и нукеров каждый раз ему давай, и корми этих нукеров, теперь другое придумал — Турумбета на учебу послать. Ну, благодарение богу: кредитор в могилу и долг туда же!

Радость Дуйсенбая оказалась, однако, преждевременной: на следующий день, только спустились сумерки, явился к нему Таджим. Бледный, обросший, он одним своим видом испугал Дуйсенбая, а когда приступил к разговору, у того и вовсе сердце зашлось от жалости к несчастному Нурумбету. Таджим напомнил хозяину обо всех его долгах и обязанностях, посулил богатства и славу в день близкой победы, пригрозил страшной местью, если вздумает Дуйсенбай отступиться.

Слушал его Дуйсенбай, преданными глазами разглядывал обтянутые желтой кожей широкие скулы, а сам наливался злостью. Надоело! Все надоело! И эти несбыточные посулы, и угрозы, и льстивые уверения под конец. Одни за решеткой сидят, другие волками по степи рыщут, третьи в кустах затаились, а все на что-то надеются, обещают! Лжецы! Бессильны они вернуть прошлое. Так пусть хоть оставят в покое. Не может больше жить Дуйсенбай такой жизнью! Танирбергена схватили — бойся, не спи по ночам, мучайся: выдаст — не выдаст. Ахуна поймали — опять трепещи, не назвал бы там твоего имени. Турумбета в набег снарядил — пока целым, вернется, глаза высмотришь. Надоело! Потупился, сжал кулаки, сказал:

— Как обещано было, так и будет.

Три дня таился у него в доме Таджим. На четвертый уехал, пообещав вскоре вернуться с новым большим отрядом, который идет с той стороны.

«С той стороны, с той стороны», — не раз слышал Дуйсенбай эти слова. А что они значат? Из-за Аму? Из туркменских степей? На этот раз догадался: из-за границы, из Персии, Индии, из заморской страны, где живут инглизы.

— Ох, не кончится это добром! — вздыхал Дуйсенбай, обдумывая открывшуюся ему тайну. — Где ж это видано, чтоб спасения родному краю у чужестранцев искать? Налетят, как шакалы, пойдет земля полыхать пожарами, женщин в свои гаремы погонят... — и, представив себе эту картину, заключил неожиданно: — А, пусть жгут, пусть грабят. Не мне — так пусть никому не достанется!..

Турумбет явился молчаливый, угрюмый. Таким еще никогда не видал его Дуйсенбай. «И у этого тоже какие-то причуды. Подлаживайся к нему. Тьфу, да пропал бы ты пропадом со своими причудами!» — мысленно выругался хозяин, любезно привечая Турумбета.

Неторопливо, как опытный охотник, обкладывал Дуйсенбай своего гостя — то с одной стороны зайдет, то с другой. Где-то уж к вечеру, после жирного обеда и обильного чаепития, подошел к цели.

— Этим большевоям, им все известно про то, что у нас делается, замышляется, — своих людей в наш стан засылают. А мы что? Нам тоже надобно проведать их тайны. Потому как крепости, сынок, изнутри берутся... Поедешь, будто своей волей захотел, на учебу. Узнаешь, чему там людей обучают, каким дальше путем идти собираются. Узнаешь — нам передашь, мы на этом пути засаду им как раз и устроим. Понял, душа моя?.. Ну, вот и ладно, вот и добро... Заодно и с женой своей бывшей встретишься. Может, простила тебя, в родной дом вернется?..

Дуйсенбай знал, чем задеть, раздразнить Турумбета: да как же это ему, мужчине, ждать от жены прощения? Турумбет подобрался, кинул на хозяина диковатый взгляд.

— Моя жена — сам с ней и разберусь. Кому прощения просить, кому миловать — моя забота!

— Ты не сердись, не сердись на меня, Турумбетджан, — поспешно откликнулся Дуйсенбай. — Будь ты мне чужой, какой-нибудь посторонний, стал бы я разве о том говорить? Просто душа у меня за тебя болит... за то, как она, беспутная, перед людьми тебя унизила, — и, чтобы подтвердить искренность своих слов, тяжко вздохнул.

Против ожиданий Турумбет очень легко согласился с предложением ехать в Турткуль на учебу. Был ли тут причиной сытный обед, который предшествовал их разговору, взыграла ли мстительная ревность покинутого мужа или, может, что-то еще — какое Дуйсенбаю дело! Важен результат. А результат — пусть хоть Таджим приедет, хоть ахун Нурумбет призраком явится: как обещал Дуйсенбай, так и сделано...

9

Туребай еще только-только начал ходить, когда Сеитджан, ездивший по своим делам в город, передал ему: вызывают, будешь отчитываться перед окрисполкомом. Багдагуль попыталась было удержать мужа — слаб еще, едва на ногах держишься, — но Туребай не стал ее слушать, собрался, запряг арбу, на рассвете тронулся в путь.