— «А? Да», — передразнил недомерка косоглазый нукер и с трудом усадил его на место. — Не скачи, дай послушать, про что там написано. Читайте, отец.

Нурумбет облизал большой палец, помусолил страницу, запинаясь, начал читать.

«Вот я и в школе. В школе очень хорошо. Нас учат читать и писать. А еще проходим мы арифметику и естествознание. А больше всего мне нравится история. История — это про то, что было. Джумагуль говорит, нужно вести дневник и записывать туда все, что видишь, делаешь, думаешь. Только разве можно буквами записать, что думаешь или чувствуешь? Этому иногда и слов не найдешь, а букв тем более. Наверное, есть такие особые знаки. Вверх копытцами — радость. Вниз — горе. Мы этого еще не проходили. А больше я не знаю еще что писать. Джумагуль уехала в аул по заданию. Когда вернется, не знаю. Без нее мне плохо и совсем одиноко. Она мне как мать родная. Мама... Как ты сейчас там? Вспоминаешь ли свою Турдыгуль? Ох, домой бы, ненадолго, к тебе, мама!.. Нет у меня ни дома, ни родителей — отец меня проклял... Все. Сегодня больше писать не буду».

«Джумагуль еще не приехала. Ждала ее вчера целый день, а она не приехала. Про что писать сегодня, никак не придумаю. В столе нашла дневник Джумагуль. Говорят, читать чужие письма и дневники — грех, но я только краешком глаза — чтоб научиться, как писать свой дневник. Иначе как же я научусь, если никогда не видала? Джумагуль добрая, она простит».

«Вот, оказывается, она какая! Бедняжка, сколько страданий вмещает ее душа! А посмотришь — улыбается, шутит, нас подбадривает. Сильная.

Я сейчас несколько мест, самое главное, к себе перепишу — будет как для примера».

«Уже второй год, как я в Турткуле. Что с тех пор переменилось в моей жизни? Все. Иногда мне кажется, только здесь и началась настоящая жизнь, а то что было раньше, — кошмарный сон. А может, ничего и не было раньше?.. Нет, было, отец, муж, Айтбай. Самое дорогое, что осталось у меня от прошлого, — мать и Айкыз. И память.

У нас много уроков, и я очень занята: чтение, письмо, арифметика, история. Сильно устаю, а когда приходит усталость, в голову разные глупые вопросы лезут: для чего это все? Писать, чтобы уметь писать? Читать, чтоб научиться читать? И только?.. Нет, наверное, все это нужно для чего-то другого, большего, главного. А что это большее и самое главное? Наверное, когда выучусь, узнаю. Да как же учиться, не зная зачем? Нужно поговорить с Марфой Семеновной».

«Дни накатываются, как волны. Кажется, сегодняшний — самый важный. А прошел — и будто не было его вовсе, вроде бы даже и следа не оставил. Как волна на прибрежной круче. Почему это так? Наверное, правда: каждый в отдельности — только слабая волна, а сольются в месяцы и годы — подточат кручу, размоют, в песок перетрут. Но есть ведь в жизни человека и какие-то главные, поворотные, самые важные дни? Есть... А где они у меня? День, когда отец нас вместе с матерью выгнал на улицу? Или тот, когда явился Турумбет? А может, это вовсе и не день, а ночь — та ночь, когда решилась кинуться в канал, и только мертвый лед сберег меня от смерти? О, немало, немало было в моей жизни таких дней, что темнее самой кромешной ночи. Но были ведь и другие, о которых никогда не забуду. Короткие дни встреч с покойным Айтбаем. (Странное дело, ничего ведь и не было — встретимся, перекинемся парой слов — и в разные стороны, а в душе запали — не вытравишь.) И был еще большой день поездки в Чимбай, митинг, слова о новой жизни, о равноправии женщин. А потом — день побега.

Сегодня объявили: три дня занятий не будет — едем по аулам агитировать молодежь вступать в школу. На дорогах опасно — засады. И чего, не понимаю, басмачам этим нужно? Так, вроде поперек горла мы им стали.

Ну, хватит на сегодня. Буду собираться».

«Горе. Большая беда. Умер Ленин. Марфа Семеновна сказала на митинге: «Дело его не умрет. Он будет жить в наших сердцах, в социализме, который мы построим по его заветам». Я тоже вышла на трибуну. Что-то хотела сказать и расплакалась. Ушла. Что теперь будет? Неужели все вернется, как было?»

Ахун Нурумбет перевернул страницу, оглядел лица нукеров, сбившихся вокруг него, недовольно поморщился: не понравилось ахуну выражение этих лиц. Внимали б вот так, когда он читает Коран. Нурумбет полистал дневник, промолвил со скучающим безразличием:

— Ну, хватит — бабьи слюни. Зря время тратим.

— Почитайте еще, отец, любопытно, — попросил один из нукеров, совсем молодой джигит в кургузом халате.

Не удостоив его ответом, Нурумбет повернулся к Матджану:

— Ложись, отдохни. Вечером с божьей помощью в Чимбай поедешь.

Недомерок потер отсутствующий подбородок, покосился на дневник с сожалением:

— Выходит, пустяк? А я-то думал — красный фирман.

— В умелых руках и портянка фирманом становится. Если нужно, конечно, — изрек Нурумбет, и хотя недомерок не понял затаенного смысла сказанных слов, тем не менее он снова горделиво приосанился, твердо уверовав в то, что, выкрав дневник, совершил чуть ли не подвиг, угодный богу и полезный земным его слугам.

— Вот баба проклятая! Богопротивные слова пишет, а интересно. Будто дастан слушаешь, а? — бесхитростно признался нукер с перевязанным глазом, и это откровенное признание заставило ахуна еще больше насупиться.

— Не пристало воинам аллаха уши развешивать, над бабскими сказками вздыхать! — сурово отчеканил Нурумбет и добавил повелительно: — Коней напоить! Чистить оружие! Намаз!

Один за другим нехотя подымались нукеры, потягивались, растирали затекшие ноги. Когда последний из них скрылся за дверью и в комнате остались лишь те, кто сидел вокруг дастархана, ахун Нурумбет пояснил:

— Ни к чему это им — только голову забивать. Что истинно, а что ложно, мы им сами скажем. — И, удостоверившись, что в обители остались только самые надежные, доверенные люди, понизив голос, продолжал чтение дневника.

«Два месяца, как не садилась я за дневник. Трудные, черные месяцы. Эта ночь, когда мы узнали о смерти вождя. Дни скорби, страха, растерянности. Было от чего испугаться — весть о смерти нашего Ленина будто взбодрила врагов, вернула им силы. Зашевелилась контра в своих норах, обнаглели басмачи, а недобитые баи того и гляди вцепятся в горло. Ишаны и муллы тоже хороши: стращают народ ужасными карами, слухи разные распускают. Обстановка — с ума сойдешь!

Первые дни мы заперлись у себя в общежитии, сидим по углам, трясемся, как мыши, плачем. А потом пришла Марфа Семеновна, обругала нас, пристыдила, сказала, сейчас не слезы лить надо — бороться. Из наших курсантов организовали четыре бригады и отправили их по аулам и кишлакам. Меня тоже в одну бригаду записали, винтовку выдали. Пригодилась — два раза на нас басмачи нападали. Отбивались. А Кучкарбая ранили в грудь. До сих пор в больнице лежит. Обещают, поправится.

Что я там говорила в аулах на митингах, сама не припомню. Выйду перед народом, гляну в лица — дух захватит, в горло будто песок насыпали — слова застревают. А люди ждут, глядят на меня, перешептываются. Ну, наберу я воздуху побольше и — точно в омут. Ничего, выплывала. Товарищи говорят, получалось. Под конец наловчилась, полегче пошло. И еще я приметила: кончишь выступать, спрыгнешь с арбы или там с настила какого, услышишь, что люди поверили в твою правду, и такая крылатая радость подхватит тебя...

Сейчас перелистала дневник. Недавние записи, а будто чужая рука. Надо ж такое придумать: «Для чего это все? Писать, чтоб уметь писать? Читать, чтоб научиться читать?. И только?..» Дура, ах, дура! Теперь-то я поняла, зачем человеку учиться, на что ему знания! И боже ты мой, как не хватало мне всех этих знаний, когда выступала перед людьми! Как убедишь? Нужны знания! Как правду свою перед хитрым муллой докажешь? Ведь правда-то наша! Чую, что наша, а доказать не умею — нет знаний. Вот для того и буду учиться — чтоб людям глаза на свет открывать. Это и есть самое главное. И в этом — так теперь понимаю — самое большое счастье. Потому что — для чего жив человек? А для того...