— Тысячи маленьких дел, как песчинки в пустыне, будут тебя засыпать. Каждой найди свое место, но не дай им вырасти над собой могильным курганом. Помни — есть главное: поднять жизнь в ауле, с корнем вырубить байскую власть, высветить души лучом знаний. Как это сделать, с чего начинать?

И Нурутдин увлеченно рассказывал Туребаю, как дехкане в иных кишлаках начали строить каналы, возводить большие дома, прочел по какой-то бумаге о ТОЗах — товариществах по обработке земли.

В самое сердце запали Туребаю эти слова. Он думал над ними днем и долгими бессонными ночами. И сейчас пришло время обо всем сказать людям, поделиться сокровенной мечтой.

...Поздним вечером расходились дехкане из чайханы. Во все концы аула понеслась странная до неправдоподобия весть: будем строить отводной канал, осваивать новые земли.

В доме Калия собрались соседи.

— Рыть канал — дело доброе, ничего не скажешь. Только кто мне платить за это будет? Или так, за слава аллаху? — гудел мощный бас.

— Для себя ж канал строим! — возбужденно пояснял Калий. — Для тебя, для меня...

— Ты и плати.

— Я? Да я больше тебя вырою!

— Носом?.. Ну тогда пусть платит мне тот, кто не роет, — упорствовал бас.

— Вот так и мы порешили. Кто на работы не выйдет — плати. Придется нашему Дуйсенбаю мошну свою потрясти. И Атаджану тоже. За их счет нанимать землекопов будем.

— Где ж вы такой закон нашли, чтоб обирать человека? — раздался недовольный голос.

— Это Дуйсенбая обирать? Да он сколько лет уже весь аул грабит! Теперь ничего, пусть расплачивается — не сдохнет небось! И закон в полной святости соблюден будет: заключим этот, как его, уговор с батрачкомом — Ходжанияза, будь он неладен, назначили, — по уговору как раз и расчет. Без обмана!

— Батрачком, говоришь? А это что еще за невидаль такая?

И, потирая вспотевшую шею, безбожно коверкая незнакомые слова, Калий с апломбом ханского казначея объясняет собравшимся и что такое батрачком, и как будут производиться сложные финансовые операции.

А в доме Сеитджана другой разговор: про большой общий дом, что будут строить в этом году члены ТОЗа.

— Выходит, все у нас общее будет — и дом, и хлев, и амбар, так, что ли? — допытывался рыжий лопоухий джигит.

— Дом общий, а комнаты в нем — каждому своя, — терпеливо разъяснял Сеитджан.

— А котел как же — один на всех? Я бешбармак варю, сосед пятерню запускает? Или по-другому: он варит, я аромат вкушаю? Не-е, так каши не сваришь! Недаром сказано: чем забор выше, тем сосед лучше. Потому что и глаза не ужились бы друг с другом, не будь между ними носа.

— Глаза не видали, а нос свой туда же, — откликнулся молчавший до сих пор Орынбай. — Доброе дело задумали, всем миром работать будем, делить между собой поровну.

— Было б что делить!

— А жены тоже общие будут? — подкинул кто-то из темного угла провокационный вопрос.

— Тебе-то, холостяку, что за печаль! — злобно огрызнулся Сеитджан.

— Я к тому, что если общие, в ТОЗ вступать буду. Примете?

— Ты чего над людьми насмехаешься? — крикнул Орынбай, сжимая огромные кулачищи. — Сказать чего хочешь? Говори!

— Хочу сказать, рукой глупца змею ловят, — предостерегающе произнес тот же сиплый голос.

— От Дуйсенбая наслышался?

— Своя голова имеется.

Во многих юртах идет сегодня горячий спор — где одобряют планы аксакала, где потешаются над пустыми бреднями, а где уже аркан готовят на каждое его слово. Выйдет ли что из задуманного, этого не знает пока и сам Туребай. Но одно его радует: за всеми этими спорами, пререканиями, горячими словесными схватками как-то сама собой отошла на задний план, будто потеряла свою устрашающую власть над людьми, тень загадочного всадника. Только б не появился он опять, только б не сейчас... Но он появился...

3

Трудно предвидеть последствия в судьбе человека, к каким приведет, будто камень на голову свалившийся, случай. Десятки раз убеждался уже в том Дуйсенбай: дурное событие благим результатом зачастую венчается, счастливая встреча — горькой горестью оборачивается. Что к добру, что к беде — поди угадай. Не угадаешь. Для того ясновидение особое надобно. А Дуйсенбай — как ни тяжко ему в том себе признаваться — ясновидением этим особым не обладает. Бог не дал, сам не разжился. Но даже Дуйсенбай не мог бы представить себе, к каким нежданным переменам в его душе приведет коварная измена жены. В один день на десяток годов постарел Дуйсенбай, будто седая борода на сердце выросла. Но затем, оттеснив куда-то боль и досаду, рассеяв тоску одиночества, пришла лютая ярость. Стальным стержнем прошила она Дуйсенбая, налила дряблые мышцы упругой силой ненависти, хмельной жаждой мести ударила в голову. И словно на два десятка годов сразу помолодел Дуйсенбай. Сам дивился, откуда явилась эта подвижность, и страсть, и энергия.

Ни минуты не сидит теперь Дуйсенбай без дела. То ни свет ни заря поскачет куда-то на горячем коне, то у себя темной ночью гостей принимает. Куда девалась осмотрительная неторопливость бая, склонность к блаженной мечтательности? Подменили человека, не иначе. Ну разве ж в прежние времена носился б он по округе в такую вот злую непогодь? Да его б силой от очага не оторвать!

В полночь, попетляв по узким городским улочкам, Дуйсенбай спешился, опасливо оглядевшись, постучал в ворота. Открыли не скоро: приглушенный старческий голос допытывался, кто да откуда. Наконец бдительный страж пропустил Дуйсенбая во двор, быстро затворил ворота.

— Дома хозяин? — негромко спросил поздний гость, с трудом рассмотрев в темноте сморщенную физиономию старухи.

Привязав коня, старуха проводила Дуйсенбая в жарко натопленную комнату, где над дастарханом сидели усатый Таджим и Курбанниязов.

— Благополучен ли был ваш путь? — любезно поинтересовался Курбанниязов, а сам сощурился так, будто и видеть ему Дуйсенбая противно, и слышать его тошно.

— Славу аллаху. Самый благополучный путь тот, что приводит к цели, ради которой отправляешься в путь. Какими новостями порадуете?

— Нетерпелив стал, Дуйсеке, нетерпелив, будто кто по пятам гонится, — осуждающе глянул на гостя Курбанниязов. — Всему свое время.

— Верно сказали: всему свое время. А наше убегает... убегает, как... — запнулся Дуйсенбай, подыскивая нужное сравнение.

— ...Как молодая жена от дряхлого сердцееда! — подсказал Таджим без излишней деликатности и, довольный своей оскорбительной шуткой, расхохотался.

— Ну, довольно, хватит, не для того собрались! — вмешался Курбанниязов. — Революция требует железной дисциплины!

— Что?! — приподнялся Таджим, выпучив удивленные глаза.

— А-а, — спохватился Курбанниязов, пояснил: — Привычка. Извините.

Несколько минут в полном молчании пили чай. Затем хозяин заговорил, понизив голос до шепота:

— Есть указание разделять весь край по нациям.

— Как так? — не понял Таджим.

— Национальное размежевание, — пояснил Курбанниязов. — Каждый народ свою автономию иметь будет.

— Автономию? Это что же за вещь такая? Ты не мудри! Скажи прямо — польза нам от того или вред?

— Если с головой, то польза. Нужно повернуть дело так: раз автономия, значит, не каракалпак — с нашей земли убирайся!

— Это так большевои решили? — никак не мог разобраться Дуйсенбай.

— Дурак! Это мы так решили.

Нет, даже после того, как Курбанниязов подробно объяснил им, что собираются делать большевики, ни Таджим, ни Дуйсенбай так ничего и не поняли. Самоопределение наций? Союз равноправных республик? Единство классовое вместо религиозного? В конце концов, отчаявшись проникнуть в тайну этих загадочных слов, Таджим раздраженно махнул рукой:

— Ты нам мозги не морочь! Что делать нужно?

— Делать так, чтобы каракалпак на русского собакой кидался. А русские — на каракалпака.

— Вот это понятно. А то — самоопределение, автономия, размежевание...