Тесно прижавшись друг к другу, женщины уселись под кустом шенгела, не смея проронить ни звука. Турдыгуль, больно закусив губу, ежилась от нервного озноба, вздрагивала, сжимала похолодевшие руки. Словно встревоженная клушка, вертела головой во все стороны беглая жена Дуйсенбая. Джумагуль сидела неподвижно. Ей казалось, будто в этой тишине и мраке умирает сейчас ее прошлое, уходит куда-то в небытие, а там, над черной стеной кустарника, за распластанными шкурами темных облаков, маленькой тусклой звездочкой загорается будущее. И чтобы оно родилось, нужна эта тишина, и эта непроглядная, знобкая тьма, и одиночество...

— Абди на прошлой неделе уехал. Меня звал. Отказалась, — заговорила шепотом Бибигуль. — Вот удивится!.. А далеко он, этот Турткуль?

— Как до солнца, — тихо ответила Джумагуль.

— До солнца — это уже недалеко, — с дрожью в голосе сказала Турдыгуль. — Вон заря занимается.

Узкая серая полоска осторожно отделила землю от неба.

29

Давно не просыпался Дуйсенбай с таким легким, веселым сердцем. Сколько дней таскали его в Чимбай — то к судье, то в окрисполком, то по разным комиссиям! Теперь все: никто больше не скажет, будто это он убил Айтбая или науськивал кого-то. Дуйсенбай чист, как святой Али! Самодовольная улыбка расплылась на одутловатом лице бая: не в том святость, чтоб не грешить, а в том, чтобы грешки свято таить.

С ребячьей игривостью Дуйсенбай запустил руку под одеяло и, предвкушая удовольствие, потянулся к жене. Бибигуль на месте не оказалось. Это было первое огорчение из тех, что ждали Дуйсенбая в этот трудный и беспокойный день. «Эх, работница неугомонная! Вскочила ни свет ни заря», — досадливо подумал бай и потянулся за табаком. Пока, пощипывая под языком, табак набирал силу, Дуйсенбай размышлял о несовершенствах женской натуры. «Никогда не угадает твоих желаний. Когда и видеть бы ее не видел и охоты до нее никакой — трется, как блудливая кошка. А сердце от нежности тает и весь звенишь, как струна, — чурбаном бесчувственным глядит на тебя. Отчего оно так, любопытно?»

Повернувшись на живот, Дуйсенбай сплюнул табак и только теперь обратил внимание на подушку жены: подушка была не примята, будто ее и не касались сегодня. Черные подозрения закрались в душу Дуйсенбая. Резким движением отбросив одеяло, он вскочил на ноги, сорвавшимся голосом крикнул:

— Биби!.. Бибигуль!.. Эй, жена!

— Чего кричите? — появилась на пороге старшая жена.

— Где Бибигуль?

— Я что, сторожить ее должна?.. Поищите в постели.

— Искал.

— Не в той ищете.

— Ты что? Ты знаешь чего? Говори! — разволновался Дуйсенбай.

— Ничего я не знаю. Ищите сами, — и с видом оскорбленного достоинства, с немым укором на устах — не ценят, а между тем не бегала она от мужа! — старшая жена вышла из юрты.

Диким зверем заметался Дуйсенбай по двору: из конюшни в хлев, из хлева в хозяйственную юрту, оттуда в амбар. Куда могла подеваться эта ослица? Неужели бежала? Быть того не может! Чего не хватало? Баранов? Так они у Дуйсенбая как мухи не считаны. Ковров? Так ими, наверно, весь аул выстелить можно! Чего ж еще человеку нужно? Не иначе, с жиру взбесилась! А может, украшений ей не хватало? Целый сундук — чтоб ей этими побрякушками подавиться! — серьги, браслеты, ожерелья жемчужные!.. А вдруг...

Новое подозрение укололо Дуйсенбая прямо в сердце. Не раздумывая, кинулся он в юрту, дернул крышку расписного сундучка, ахнул:

— Все унесла, проклятая! Ну, погоди, поймаю тебя!..

С этой минуты будто подменили Дуйсенбая — помрачнел, насупился, глаза под мохнатые брови упрятал, а движения стали тяжелые, грузные, словно гири на него навесили. Уже без прежней горячности он оделся, велел седлать коня, коротко бросил старшей жене:

— Держи язык на привязи! Распустишь — отрежу!

— Зачем это стану я... — начала было старшая жена, но Дуйсенбай перебил:

— Иди!

Турумбет явился в обычное время: не рано — чтоб бая не разбудить, не поздно — чтоб к завтраку не опоздать. Потоптался за порогом, несмело просунул голову:

— Хороший ли сон приснился, бай-ага? Не нужно ли вам чего?

— Запрягай коня. В Нукус поедешь! — строго приказал бай.

Турумбет постоял, надеясь перед дальней дорогой сытно угоститься с байского дастархана, но приглашения не последовало, и он уже повернулся, чтобы идти, когда услышал слова, поразившие его до глубины души:

— Жена ушла, Бибигуль. Увидишь на дороге, гони обратно.

— Биби?.. Это... как же это?.. — От удивления рот у Турумбета открылся. — Шутите?

— До Нукуса доедешь, не будет — езжай в Ходжейли.

«Нет, что-то не похоже на шутку», — подумал Турумбет и, опасаясь байского гнева, вышел во двор.

Противоречивые чувства раздирали Турумбета. С одной стороны — что говорить! — ему, конечно, жаль своего покровителя: такой позор на голову старика! Однако, с другой стороны, душа его ликовала: ага, смеялся над Турумбетом, теперь сам в его шкуре оказался. Брошенный муж! Вот потеха!

За воротами Турумбет чуть не столкнулся с Бибиайым. Растрепанная, в разорванном платье, старуха бежала по улице, а вслед за ней, как сказочный джинн, несся Танирберген. В руках у него были кауши, которыми он поочередно запускал в жену. На ходу, не останавливаясь, подбирал кауши, и все повторялось сначала.

— Боже мой, спасите! — голосила старуха.

— Ты мне скажешь, куда задевала дочь?! — кричал портной, целясь каушем в жену. — Это, знаю, ты ее надоумила, ты, старая распутница!

Поразмыслив, Турумбет вернулся к баю.

— Бай-ага, оказывается, Бибигуль, ваша уважаемая младшая жена, не одна убежала, — сообщил он, широко улыбаясь.

— С кем? — будто подбросило Дуйсенбая. — Ну! Говори!

— С этой, с портновской дочкой, Турдыгуль.

Дуйсенбай на минуту задумался, потом сказал:

— Позови Танирбергена, а сам пойди к Джумагуль.

— К Джумагуль? — удивился, запротестовал Турумбет. — Не пойду. На кой она мне!

— Пойди и скорей возвращайся, — тоном, не терпящим возражений, приказал Дуйсенбай. И Турумбет подчинился.

Когда с вестью об исчезновении Джумагуль он возвратился в байский двор, Дуйсенбай и Танирберген уже сидели на конях.

— Значит, так — сговорились?! — хрипло произнес Дуйсенбай, выслушав Турумбета, и бросил на него косой, недобрый взгляд. — Твоей жене спасибо. Ее работа!

— Какая она мне жена, бай-ага? Да я... — стал оправдываться Турумбет, убедительности ради прижимая руки к груди. Но Дуйсенбай не стал его слушать:

— Езжай, куда сказано, а мы по берегу... Только не болтай. Понял?

Всадники ускакали, а Турумбет, голодный и скучный, побрел домой. Он долго пил чай, поднесенный Гульбике, не торопясь седлал коня, а через час, когда солнце уже стояло в зените, погруженный в глубокие думы о превратностях судьбы и неисповедимости путей аллаха, трясся по пыльному Нукусскому тракту...

К полудню Танирберген качался в седле, как камыш под ветром. Только осуждающие, презрительные взгляды Дуйсенбая удерживали еще портного от того, чтобы повернуть коня и податься к родному порогу. Мысленно он смирился уже с происшедшим: в конце концов все в воле божьей. Дуйсенбай думал иначе. Потный, разгоряченный, он непрестанно подхлестывал коня, поставив ладонь козырьком над глазами, осматривал канал и прибрежные заросли и снова мчался против течения. Будто бес какой-то в старика вселился. Танирберген следовал за ним бесплотной унылой тенью.

Уже проехав добрый десяток верст, неподалеку от моста Ишан-кампыр Дуйсенбай заметил на воде широкую лодку под вздутым белым парусом. Он ударил коня и что есть духу помчался вдогонку.

Чтобы пройти под мостом, лодочникам нужно было причалить к берегу, свернуть парус и снять мачту. Дуйсенбай это знал. В тот момент, когда лодка ткнулась носом в песчаный берег, он уже был рядом.

Осадив коня, Дуйсенбай сошел на землю и, как бывалый пират, зажав в руке камчу с металлическим набалдашником, бросился в лодку.