— Я говорю, иди советуйся! Ну!
Джумагуль вышла на улицу, не в силах разобраться в том, что сейчас произошло. Если сам Окрисполком стращает и отговаривает ее, Окрисполком, к которому, как к богу, люди идут искать справедливости, значит действительно в этой учебе есть что-то нечистое, противное обычаям, безнравственное. Но почему же тогда так горячо убеждал ее ехать учиться Айтбай? И золотоволосый на митинге? Иванова? Не верить им Джумагуль не могла. Где ж она, правда?.. Или вернуться в аул, к прежней жизни, к постылому Турумбету?.. Нет! Лучше смерть!
В полном смятении бесцельно бродила Джумагуль по лабиринту городских улиц. Крытый коридор, образованный бакалейными лавками, вывел ее на базарную площадь. Но даже здесь, в толчее и гвалте, тоскливое чувство одиночества и затерянности не покинуло ее. Она постояла перед огромными котлами, в которых, отравляя воздух едкими, удушливыми запахами, жарилась рыба. Посмотрела на измазанных сажей истопников в жилетках, надетых прямо на голое тело. Подбрасывая дрова под дымящиеся котлы и шуруя в топке, они безостановочно зазывали покупателей: «Подходи, народ! Желтый сазан Арала! Свежий усач Аму!..» Вокруг котлов теснились грязные, лохматые, оборванные мальчишки. Голодными глазами они впивались в жирные, шипящие рыбьи бока, но адское пламя, выбивавшееся из-под котлов, удерживало их от попыток позариться на лакомый кусок. Лишенные всякой надежды, они точно загипнотизированные, не могли оторваться от этого сказочно прекрасного зрелища.
Джумагуль пересекла базарную площадь, вышла на берег канала. Обессиленная ходьбой и тяжкими, непривычными думами, она упала в траву и только тут ощутила голод. Из узелка, который весь день не выпускала из рук, достала ломоть зачерствевшей лепешки и стала есть его, пригоршнями зачерпывая воду.
Голод был утолен. Джумагуль встала, берегом выбралась на тракт, который тянулся в сторону Мангита...
Первую версту она прошла быстрой, торопкой походкой. Потом шаги отяжелели, и наконец она остановилась совсем. Страх ли перед ночной дорогой удержал Джумагуль — день уже был на исходе, — или представила она себе, что ждет ее в родном ауле, и ноги отказались служить, но только женщина повернулась и побрела обратно.
В вечерних сумерках Джумагуль снова петляла пыльными улицами Чимбая, стараясь по описаниям матери найти дом учителя Нурутдина.
Уже было темно, когда она разыскала ворота, похожие на те, о которых говорила Санем. Та же скамейка, вкопанная в землю под хилым топольком, та же зеленая калитка с собачьей мордой, процарапанной на ней, та же круглая железная скоба вместо ручки — все приметы сходились, и все это почему-то показалось Джумагуль очень знакомым. Будто бывала она уже когда-то у этой калитки. И собачью морду видала. И скамью...
Джумагуль постучала. Вскоре кто-то вышел из дома и, звякнув цепочкой, широко распахнул калитку. Даже в темноте Джумагуль разглядела ярко-рыжие волосы мужчины, который стоял перед ней, его бритое, без усов, продолговатое лицо.
— Это вы? — удивилась и обрадовалась она одновременно.
— Как будто, — неопределенно ответил мужчина, видимо, не признав своей старой знакомой.
— Не помните? Ну, я еще дрова вам весной продавала. Вместе сгружали... А вы и есть учитель Нурутдин?
— Да.
— Меня мать к вам прислала, Санем.
— Санем?.. Это...
— Ну да, из Мангита.
— А-а, вспомнил. Значит, ты ее дочь?
Знакомство состоялось. Нурутдин пригласил гостью в дом, шутливо представил жене:
— Дочь Санем. Владетельница лесов, лихой арбакеш. Так сказать, амазонка из Мангита!
Обстановка квартиры смутила Джумагуль. Ей не приходилось еще бывать в таких комнатах: кровати с шелковыми покрывалами, высокий буфет, стол, заваленный какими-то бумагами, книжный шкаф. Опасаясь что-то задеть, разбить, повредить, испачкать, она в нерешительности застыла на месте, переводя озадаченный взгляд с оконных портьер на мужскую фотографию, висевшую над письменным столом.
Будто слепую, провела ее жена Нурутдина через комнату и усадила на стул. Стул оказался мягкий, пружинистый — это понравилось Джумагуль. Удобно было опереться на спинку. И только руки почему-то все время мешали. Она не знала, что с ними делать, куда спрятать, словно это были не свои, а чьи-то чужие руки.
Хозяева накормили Джумагуль, напоили горячим чаем. Понимая ее состояние, не пытали назойливыми расспросами. Ждали, когда освоится и заговорит сама. А гостья в смущении продолжала молча отхлебывать чай. Наконец, чтобы освободить Джумагуль от этой скованности, жена Нурутдина начала исподволь втягивать ее в беседу. Расспрашивала о Санем, о дочке, об аульном житье-бытье, о видах на урожай. Осторожно поинтересовалась:
— А в Чимбай по делу или так?
— На учебу хочу, — устыдившись собственных слов, призналась Джумагуль. — Нет мне больше житья в ауле...
И Нурутдину, и его жене послышалась в голосе Джумагуль такая тоска, такая отчаянная безысходность, что на минуту оба замолкли. Затем Нурутдин преднамеренно бодро воскликнул:
— Молодец! Верно решила. Мы еще докажем кое-кому, что женская голова не хуже мужской может разбираться в тригонометрических функциях! А?
Когда-то Санем рассказывала, что Нурутдин и его жена — татары. Джумагуль догадалась: учитель заговорил на родном языке.
— Чтоб на такое решиться... сколько ж ты выстрадала, наверно, родная моя!.. — участливо коснулась жена Нурутдина натруженной, огрубелой руки. И от этого прикосновения, от добрых, душевных слов что-то дрогнуло в груди Джумагуль. Захотелось, как в детстве, чтоб тебя пожалели, утешили, приласкали. Слишком много боли накопилось на сердце. И Джумагуль заговорила...
Закончила она свою исповедь тем, как пришла сегодня в большой дом на площади и, не обнаружив там Нурлыбая, обратилась к самому Окрисполкому.
— Негодяй! — возмутился Нурутдин, дослушав все до конца. Поднялся, зашагал по комнате. — Когда делают подлость от своего собственного имени — это подлость. Когда то же самое совершается от имени нашей власти — это уже преступление! Преступление, которое нужно карать!.. Мы еще с ним разберемся!.. А ты не волнуйся — все будет в порядке.
Нурутдин объяснил, что Нурлыбай с Ивановой поехали по аулам и через несколько дней вернутся в Чимбай.
— А как же мне быть? — несмело поинтересовалась Джумагуль.
— Сегодня ты ночуешь у нас. Завтра вернешься домой, соберешься и в среду утром выйдешь на берег канала. Увидишь лодку под белым парусом — садись. Это наши люди. Все поняла?
— Да.
— И вот что еще, — продолжал расхаживать по комнате Нурутдин. — Хорошо, если б кого-нибудь из своих подруг прихватила. Тебе веселее будет. Сумеешь?
— Не знаю.
— А ты попробуй. Вот, скажем, ту девушку, что в прошлую среду мы ждали. Отчего она не приехала?
— Она уже не поедет.
— Почему?
— Передумала, — не вдаваясь в подробности, ответила Джумагуль.
Нурутдин стал убеждать ее, как это важно привлекать женщин к учебе, потому что знания...
Джумагуль очень хотелось понять, о чем говорит Нурутдин, но чем дальше, тем меньше она понимала. Наверное, он снова забыл, что Джумагуль не знает татарского...
Ее уложили спать на диван. С непривычки она никак не могла уснуть и в свете луны разглядывала на стенке фотографию мужчины с крутым высоким лбом, короткой бородой клином, проницательными глазами. Ей казалось, будто мужчина тоже смотрит на нее — понимающе, с доброй лукавинкой. Но кто это был, она не знала.
28
К исходу следующего дня Джумагуль вернулась в аул. Никогда еще так надолго не разлучалась она с дочкой и теперь, отложив все рассказы до вечера, нянчилась со своею Айкыз. Усевшись в углу, Санем с умилением наблюдала за этой потешной возней, жмурилась, когда девчушка взлетала к низкому потолку, вытягивала трубочкой губы, когда внучка лепетала что-то невнятно-восторженное. Но пришло время кормить Тазагуль, и тут на Санем, будто гром на голову, обрушились жуткие, безбожно жестокие слова Джумагуль:
