Санем посмотрела на дочь удивленно:
— Конечно, мулла. Кто ж еще?
— А мне?
— Тоже мулла.
— А много ты счастья видала, хоть и носишь имя, данное муллой?
— Зачем спрашиваешь, дочка!
— И я, мама, столько ж его видела...
Багдагуль поддержала:
— Правильно говорит: не в мулле счастье!
И женщины все разом посмотрели на примолкшего Туребая — последнее слово за мужчиной.
— Моя мать считала, будто в имени человека — его судьба, — начал Туребай с задумчивой улыбкой. — Хочешь, чтоб младенец вырос богатырем, — очень просто: назови Батыром. Хочешь, чтоб новорожденная была прекрасна, как пери, — Ширин. Она и меня назвала Туребаем неспроста: туре — господин, бай — богач. Вот и вырос я, видите, богатым господином... — Туребай смешливо напыжился, подтянул голенища прохудившихся ичиг. — Но я не жалею. Очень приятно мне, когда в залатанном халате встречусь я с золотым мешком в лисьей шубе, а он мне скажет: здравствуй, Туребай — богатый господин! Смешно получается!
— В наших краях тоже вот так имена давали, — улыбнулась Санем. — Джумагуль — цветок пятницы, Багдагуль — цветок в саду.
— Когда столько цветов вокруг, начинаешь соловьем себя чувствовать, — пошутил Туребай. — А мать у меня была смелая женщина, сильная!
— Расскажите, — попросила Джумагуль, но Туребай промолчал. И тогда Багдагуль поведала женщинам печальную историю.
Туребаю было лет восемь, когда на род их, аджим, напали пришельцы с запада. Они грабили юрты, избивали людей, угоняли скот. Застигнутые врасплох, напуганные силой противника, мужчины рода аджим покорно сносили бесчинства, смирились с позором, который им уже никогда бы не смыть. И тут перед примолкшей толпой джигитов из славного рода аджим появилась женщина. Она была молода и свежа, как утренняя заря, и в глазах ее играли отсветы восходящего солнца. Это была мать Туребая. «Братья! — крикнула она звонко и высоко над головой подняла сжатый кулак. — Честь и достоинство джигита дороже жизни! Вырвем у врага его подлое сердце, развеем его в прах!» Словно дикие барсы, бросились на грабителей лихие джигиты из рода аджим. Ни один из пришельцев не вернулся обратно. Но Туребай никогда больше не видел ни матери, ни отца своего. Через несколько лет пристроили сироту погонщиком верблюдов к богатому купцу из Турткуля. Многие земли исходил он под палящим зноем и в снежную метель, многие страны прошли перед его глазами. Однажды изгиб караванной тропы привел Туребая в Мангит. Над хаузом, в тени разлапистого карагача, он увидел девушку, которая одним своим взглядом зажгла в его сердце священный огонь. К вечеру, звеня бубенцами, караван ушел пустынной тропой. Погонщик остался в Мангите...
— Счастливая ты, Багдагуль, — сказала Санем, когда рассказ был окончен, и, подумав, добавила: — И у вашей матери, Туребай, замечательная жизнь. Как ее звали?
— Тазагуль.
— Таза... гуль... — повторила Санем. — Свежий цветок. Она была достойна этого имени... У меня нет иного желания, кроме как видеть внучку свою такой же сильной, смелой, чистой. Пусть ее зовут Тазагуль.
— Тазагуль!.. — шепнула Багдагуль ребенку на ухо — Тазагуль!
Только Джумагуль не могла произнести это имя вслух: обычай запрещает матери называть своего первенца действительным именем. Мать должна придумать для него другое имя, условное, которым будет пользоваться только она одна. И Джумагуль придумала: Айкыз — дочь луны.
Так не имевшая имени внучка Санем в один вечер получила сразу два: Тазагуль — Айкыз...
...Воспоминания Санем были прерваны тяжелым топотом конских копыт. Нет, это не Джумагуль. Старуха заволновалась. Поднявшись, увидела целую группу всадников. Сначала они ехали рысью, затем, приблизившись к окраине, пустили коней вскачь. Будто стая волков, они ворвались в аул и сразу заполнили все улицы. Залаяли собаки. Где-то раздались сухие ружейные выстрелы. В ответ им с разных сторон заголосили женщины. Ржанье и храп лошадей, блеяние испуганных баранов, мычание коров — все перемешалось в диком хаосе. Аул заметался в панической лихорадке.
Прижав младенца к груди, Санем шарахнулась к двери. Резкий окрик остановил ее:
— Выводи скотину! Ну, пошевеливайся, старая ведьма!
Санем пугливо оглянулась. Огромный детина на вороном коне смотрел на нее сверху вниз нетерпеливым, уничтожающим взглядом.
— Нету нас ничего. Бедные мы, — едва сумела ответить она.
— Знаем мы вас, бедных! Потряси — золото посыплется! — сверлил глазами старуху широкоплечий всадник.
Санем заметила торчавшее у него из-за спины ружейное дуло, скользнула глазами по сабельным ножнам, повисшим на боку, и руки у нее задрожали.
— Нет ничего, хоть вытряси душу.
Нукер бросил недоверчивый взгляд на кибитку, на пристроенную к ней лачугу и, видимо, поверил старухе:
— Ладно. Оставлю тебе твое золото!.. Кто здесь есть из большоев?
— Не знаю, сынок, недавно я здесь.
— Ну, старуха!.. — замахнулся плеткой джигит. — Если врешь, вернусь, выпотрошу из тебя душу!
Ударив коня, он помчался по улице.
Санем юркнула в дом, уложила ребенка в темный угол, сама притаилась за окном. Она видела, как носились по улице ошалелые всадники, как, не слезая с коней, гнали они перед собой коров и баранов, как простоволосая седая старуха из соседней юрты хваталась за пыльный сапог тщедушного нукера, тащившего на аркане ее единственную козу.
И вдруг оцепенела Санем: прямо за окном, подгоняемый ударами плетки, бежал ее зять, Турумбет. «Куда они гонят его? Разве он большевой?» — подумала она, внезапно проникшись к нему родственным чувством, и, забыв об опасности, вышла на улицу.
Турумбет привел всадников к дому Айтбая. Несколько нукеров ворвалось в дверь. Вскоре полетели оттуда тряпки, чашки, корзины. Затем нукеры вышли и, вскочив на коней, понеслись обратно.
«Значит, нет его дома», — с облегчением вздохнула Санем.
Всадники уходили той же дорогой, которой пришли час назад. Теперь уже только пыльное облако на горизонте да женский плач, повисший над селением, напоминали об истребительном набеге басмачей.
А Джумагуль и Туребая все еще не было. «И слава богу, — утирала горькие слезы Санем. — Только б на пути не встретились...»
Самая нестерпимая обида — незаслуженная, нанесенная теми, с кем ты заодно, чья вера — твоя вера. Такая обида клещами хватает за сердце, порою вырывая из него вместе с привязанностью к единоверцам и саму веру. Турумбету такая трагедия не грозила: у него не было веры. Было другое — небескорыстная преданность Дуйсенбаю, а она не могла пошатнуться до той поры, пока не пошатнется сам Дуйсенбай. Дуйсенбай держался прочно.
И тем не менее, подобно рубцам на спине от ударов нукерской плетки, беспричинная, зряшная обида саднила сердцеТурумбета. В надежде найти утешение, а может быть, — кто знает? — хоть малое вознаграждение, за муки, принятые от единоверцев, он отправился к Дуйсенбаю.
Турумбет представлял себе это дело так: сейчас он войдет и, не говоря ни слова, с гримасой боли на лице скинет халат: на, любуйся на дело рук своих сподвижников! Исполосованная в кровь спина должна сама сказать Дуйсенбаю: разве заслужил Турумбет такие издевательства?! После этого он надевает халат и, оскорбленный, бросает баю: «Раз такое со мной обращение — все! Я больше не нукер! Кончилась моя вера в справедливость зеленого знамени ислама! Я ухожу!» Дуйсенбай, разумеется, станет его утешать и задабривать, а там, нужно думать, захочет укрепить его веру и чем-нибудь вещественным...
Дуйсенбая дома не оказалось. Как объяснила старшая жена, уехал в Чимбай, когда вернется, неизвестно.
Планы Турумбета рухнули, как замок из песка, но делать нечего — решил ждать.
Из хозяйственной юрты, раздражая аппетит, потянуло жареным мясом. Вислоухий пес ростом с теленка вылез из конуры, сел напротив Турумбета, уставился скучным, презрительным взглядом. Турумбет отогнал собаку, бросил вдогонку глиняный ком, угодил в петуха. На крик пострадавшего из юрты выбежала Бибигуль. Увидела Турумбета, скривилась, будто проглотила кислицу, ушла. С той поры, как побывала здесь Джумагуль, перехваченная на дороге Зарипбаем, младшая жена Дуйсенбая, заметил Турумбет, сторонилась его, точно прокаженного. Того и гляди из-за этой Джумагуль бай от него отвернется. Мало чего могла наговорить она Бибигуль, а та ночью шепнет Дуйсенбаю несколько слов... Пропал тогда Турумбет!.. Эх, нехорошо получилось! Нужно бы раньше выгнать ее... а может, и вовсе не нужно было прогонять? Дом опустел, как высохший колодец. Никто тебя не ждет, не встречает... Да и на ком теперь сорвешь свою злость?.. Вроде бы осиротел... А она сперва была ничего, красивая даже. Потом испоганилась — волосы повылазили, ноздря разодрана, как у верблюда... Виноват во всем Дуйсенбай: обещал другую, насулил семь периодов. Где они?.. Правильно говорят: пока чистой воды не увидишь, мутную не выплескивай...
