— Надеюсь, мой гость не откажется заночевать в этой юрте? — решил он пока выиграть время, чтобы все хорошо обдумать:

— Заночую, пожалуй, — поздно уже, да и конь притомился. А утром дадите ответ... Что это за человек все перед юртой ходит? — заподозрил недоброе Нурым.

— Аппетит нагуливает. Не беспокойтесь.

На всякий случай Нурым понизил голос:

— Усатый Таджим велел передать вам еще одну новость: скоро большои выедут в аулы для раздела земли между безземельными босяками. Так велено найти близких людей и самолично выделить им участки.

— Передай Таджиму, Дуйсенбай не такой уж простак — сам кое-что понимает.

Беседу их прервал Турумбет. Охапка дров для очага, с которой он появился в юрте, была неплохим предлогом — лучшего, во всяком случае, он придумать не смог.

— Все устроил как полагается, бай-ага. Вот и дровишки...

— Да ты что — жара такая!

— А ночью бывает сыро. Погода переменчива.

— Ну ладно, садись. Этот джигит взял жену из вашего аула, — представил бай Турумбета.

— Не этот ли славный джигит увез Джумагуль, дочку вдовы-воровки? — поинтересовался Нурым.

— А вот нам и плов принесли, — предвкушая удовольствие, потер руки Дуйсенбай. — Прошу дорогого гостя, прошу...

Турумбет потянул носом воздух, и мысль об ароматном плове вытеснила из его сознания весь остальной мир.

10

Ранняя осень, заглянув в юрту Турумбета, не обнаружила там заметных перемен. Все оставалось по-прежнему — и дряхлые кошмы на полу, и циновки на стенах, и даже очаг, не переложенный с лета. Не переменились и сами хозяева: все так же пристально следила за невесткой, не давая ей ни минуты отдыха, Гульбике, так же томился от постоянного безделья Турумбет. И только в Джумагуль, вернись она в аул Кутымбая, никто не узнал бы прежней красивой и статной девушки. Померкли под вздутыми, покрасневшими веками иссиня-черные искристые глаза. От ветра и холода, будто кожура бухарской дыни, растрескались упругие щеки. Над пепельным, грязно-серого цвета припухлым лицом торчали, выбившись из-под косынки, короткие редкие волосы. Теперь Джумагуль не жалела, что нет у нее зеркала, в котором могла бы увидеть свое отражение. Недавно, набирая в канале воду, она разглядела на дне какое-то незнакомое, чужое лицо. «Неужели это я?» — испугалась Джумагуль и инстинктивно оглянулась. Нет, за спиной никого не было. Она схватила горлянку и побежала. Уже далеко позади остался канал, а она все никак не могла остановиться, будто убегала и не могла убежать от опасного преследования. Сердце билось, словно вынутая из воды рыбешка. Джумагуль задыхалась, падала, но, поднявшись, снова бросалась бежать. В последний раз, споткнувшись о корягу, больно ушибла колено. Не в силах подняться, расплакалась. Теперь она сразу все поняла: так вот почему дурно относится к ней муж, все время хмурится и сторонится — да разве можно к такой уродине относиться иначе! Вот почему он уходит из дому и пропадает где-то по два-три дня! Боже, когда же это с ней случилось? И отчего? А она еще, глупая, обижалась и в душе укоряла его! Что же теперь будет? Как дальше жить?

Но размышлять над этим вопросом у Джумагуль не было нужды: за нее уже все обдумала и решила Гульбике — что делать, как мыслить, чем жить.

Временами, когда Джумагуль разжигала очаг или вертела ручную мельницу, в воображении ее возникало то страшное, отталкивающее видение. Она вздрагивала, гнала его прочь. Видение исчезало, но потом возвращалось снова, всегда внезапно, всегда подкрадываясь из темного угла. С тех пор на лице Джумагуль, когда она встречала мужа, стала появляться виноватая, заискивающая улыбка, натянутая гримаса, которая так не согласовывалась с ее грустными настороженными глазами.

Иногда среди ночи Турумбет приходил к ней, будил грубым толчком в плечо, больно сжимал грудь. Избегая взгляда, отворачиваясь от ссохшихся губ, он брал, что положено ему по праву мужа, и тотчас уходил. Не приласкав, без слов, презрительно скривив рот. Нет, даже когда бил ее в приступе слепой ярости и осыпал проклятиями, даже тогда она не чувствовала такой щемящей обиды, такого омерзительного унижения. Лежа во тьме с широко раскрытыми глазами, она долго еще не могла уснуть и, содрогаясь, слушала размеренный храп Турумбета.

А наутро натянутая, фальшивая улыбка появлялась опять. Вот и сейчас, наматывая пряжу на веретено, она краем глаза поглядывает на мужа, и на устах ее блуждает эта улыбка.

Турумбет отвернулся, чтобы не видеть жены. Впрочем, какое ему дело до этой женщины — пусть себе улыбается, если хочет, пусть плачет — ему все равно.

Кряхтит, переваливаясь с боку на бок, старуха.

Хлопает циновкой разгулявшийся ветер.

— Эй, Турумбет, ты дома? — вторгается с улицы громкий мужской окрик.

Турумбет подымает голову, прислушивается.

Из-за откинутой циновки появляется худой смуглолицый джигит.

— А, заходи, Айтбай, — нехотя подымается Турумбет. — Ну, чего?

— Обрадовать вас пришел.

Лицо у Турумбета словно каменное.

— Чего молчишь? Или не нуждаешься в радости?

— Говори, — без всякой заинтересованности отзывается Турумбет и скребет под рубашкой спину. — Золота все равно не принес...

— Ты брось! Земля — то же золото! Выходи. Из Чимбая приехали, будем байскую землю делить. Указ такой есть, понял? Тебе тоже выделим. Собирайся!

— Мне не нужно! — отрезал Турумбет.

— Твое дело.

— Зачем же отказываться? — робко спросила Джумагуль, когда Айтбай вышел. — Нужно бы взять. Вы не бойтесь — я сама обработаю.

— Придержи свой язык! Проживу без твоего плешивого ума! — резко оборвал ее Турумбет. — Если руки чешутся, обработай делянки, что дал мне Дуйсенбай.

— Верно, сынок, — поддержала Турумбета старуха. — На кой тебе с этими босяками водиться? Сегодня насильно отберут у бая землю, разделят между собой, завтра аллах их накажет. И землю возвратит баю, и еще покарает страшною карой.

Турумбет накинул на плечи халат, вышел на улицу.

Толпа дехкан окружила незнакомого мужчину. Они о чем-то оживленно толковали, указывали руками в сторону байских полей. Потом, выслушав незнакомца, двинулись вдоль улицы, выкликая из юрт хозяев.

— Вы еще ответите за это! Кровью поплатитесь! — крикнул им вслед Турумбет и злобно сплюнул.

11

«Не понимаю, и зачем только люди ссорятся? — любил иногда пофилософствовать Дуйсенбай наедине с самим собой. — Хочешь, чтоб было так — скажу так. Хочешь иначе — пожалуйста, скажу иначе. Слово недорого стоит. Хуже, когда ответ приходится держать делом, — ну, для примера, расплатиться с батраками, или выгодно сбыть урожай, или, как прошлый раз, отдать коров для джигитов Таджима. И то — неплохо ведь тогда придумал! — сто хороших слов одно дурное дело заменить могут. Хотите коров — пожалуйста, будут... Только попозже. Немного попозже. Хоп?.. Сколько времени прошло с тех пор, никто не пришел за коровами. А отдай я их тогда, не подумав, — все, прощайте, красавицы! Вот что значит мудрое слово, вовремя сказанное!»

Впрочем, Дуйсенбай умел не только слова говорить.

Выпроводив Нурыма, он пошел осматривать стадо. Он переходил от одной коровы к другой, и при мысли, что с тремя из них нужно расстаться, сердце его сжималось и болело, как мозолистая нога в тесном сапоге. Целую неделю мучился Дуйсенбай, не зная, что бы это такое предпринять. В конце концов выход был найден: в ближайшую пятницу он отправился на базар и почти за бесценок купил трех коров, тощих, костлявых. Он поставил их в хлев и, очень довольный своей находчивостью, стал спокойно дожидаться посланцев Таджима. А посланцев все не было. Дуйсенбай уже начал забывать понемногу о своем обещании, как вдруг среди ночи явился сам Таджим. Он был взволнован, куда-то торопился. Не сходя с коня, сердито спросил Дуйсенбая: