в люди важные попал!
Он в обмане, скажем скромно,
не уступит баю, нет!
Вот отец вам посаженый.
Эй, портной, прими привет!
Так вот какого посаженого отца послал ей бог! Да, мысленно усмехнулась невеста, с отцами мне всегда не везло... И вообще, если слова его правда, — плохи мои дела!
Толпа покатывалась со смеху. Но после каждого куплета одним смеющимся становилось меньше. Помрачнела и нахмурилась свекровь после того, как певец назвал ее сварливой лежебокой. Перекосилась улыбка на лице Турумбета. Еще бы, кому приятно услышать в день свадьбы такие слова — желудок большой, голова как маковка.
Не забыл певец и самого себя:
Заведу усы, бородку,
в жены выберу красотку,
сам себе я бай с муллой,
вам не справиться со мной!
Сам себе даю совет,
сам себе я шлю привет!
Закончив куплет, джигит взмахнул палочкой и сдернул с лица Джумагуль покрывало. Все женщины, находившиеся в юрте, кинулись на певца, пытаясь вырвать покрывало у него из рук. Но певец изловчился, присел и, метнувшись сквозь толпу, выбежал на улицу. Женщины гурьбой повалили за ним. В дверях образовалась пробка. Крики. Визг. Мельканье рук. А те, кто вырвался уже наружу, настигли певца, ухватили за полы халата.
— Подари! Дай мне!
— Не обездоль, родимый!
— Не дашь — исцарапаю, увидишь!
— Спасите! На помощь! — притворно взмолился певец. — Ну, так... Сколько вас здесь? Разделяю поровну. Только — чтоб тихо, как в мечети! Понятно?
Как только с лица было снято покрывало, Джумагуль взяла веник и начала подметать юрту. Вскоре на пороге столпились джигиты:
— Ну-ка, хозяйка, покажи, как ты умеешь заваривать чай!
Джигиты уселись у правой стены, и тут же, звеня украшениями, появились девушки. Церемонно поклонившись, они расположились у противоположной стены. Пока джигиты и девушки, преодолевая неловкость первых минут, обменивались вопросами о здоровье, о благополучии родителей, о погоде и прочих волнующих новостях, Джумагуль заварила чай и поставила его перед гостями. На некоторое время в юрте воцарилась тишина. Затем предводитель джигитов, озорно подмигнув, произнес нараспев:
Любит розу соловей,
роза — щебет птичий.
Слушать мудрых у людей
добрый есть обычай.
Предводительница девушек ответила, не задумываясь:
Оказался в чистом поле —
так скачи во весь опор.
Не умеешь слова молвить —
не вступай в словесный спор.
Джигиты молчали, вынашивая достойный ответ. Но предводительница девушек не стала ждать:
Слово от слова рождается снова,
а из молчанья не слепится слово.
Горьки слова, как одежда у лука,
в горечи этой — для мудрых наука.
И пошло состязание. Едкая шутка и тонкий намек, загадка и присловье, смех и возгласы одобрения.
«Придется поддерживать огонь до утра, — подумала Джумагуль, видя, как накаляются страсти. — Дай бог, чтобы в нашем доме всегда вот так было. Дай бог, чтобы это веселье было началом того, о чем я мечтала...»
8
Богатая свадьба Турумбета многих односельчан заставила удивиться: — Гляди-ка, лентяй-лежебока, а какую свадьбу сыграл! На весь аул! — и дружно продолжали недоумевать: — Откуда ж у него деньги такие?
Другие объясняли:
— Значит, умный.
Но и это объяснение не снимало завесы таинственности, которой была окутана свадьба Турумбета.
А между тем никакой тайны здесь не было. Все было просто и ясно.
Началось все с того, что месяца два-три назад всесильный Дуйсенбай вдруг воспылал к Турумбету нежной отцовской любовью. За что? Этого не понимал и сам Турумбет. А впрочем, он и не пытался разобраться в столь тонком вопросе. Зачем разбираться, за что и почему садится тебе на плечо птица счастья? Нужно схватить ее и крепко держать, а не задавать себе глупые вопросы!.. За что? Ну, а если бы она села на ваше плечо, это, конечно, было бы разумно и справедливо? Чем же мое плечо хуже? Нет, рассуждал втихомолку счастливый обладатель редкой птицы, — схватить и держать!
Однако покоя на душе Турумбета не стало. Каждое утро он отправлялся теперь к Дуйсенбаю, чтобы осторожно — по улыбке, по глазам, по походке хозяина — будто невзначай удостовериться, на месте ли птица.
Вот и сегодня, едва поднявшись с постели, Турумбет заспешил к Дуйсенбаю.
— Как здоровье, как чувствуешь себя, Турумбетджан? — услышал он голос бая, переступив порог. Голос ласковый, доброжелательный. Значит, все в порядке — птица на месте! Почувствовав прилив бодрости, Турумбет гаркнул во всю мочь:
— Как чувствую себя? Что твой жеребец!
Прежде на этот вопрос Турумбет отвечал тихо, с подчеркнутой почтительностью: «Спасибо, бай-ага. Слава аллаху».
— Если умер твой отец, пусть живет тот, кто знал твоего отца, говорится в народе. Хороший человек был твой отец... Рано ушел... Ну вот, подумал я, кто ж теперь проявит заботу о сироте, о сыне его?..
Турумбет сообразил: сирота — это он, о нем собирается Дуйсенбай проявить еще какую-то заботу.
— О бай-ага, только благодаря щедрости вашего сердца... — начал было Турумбет, приложив руки к животу, изогнувшись, но Дуйсенбай перебил его:
— Ах, Турумбетджан, люди неблагодарны, быстро забывают добро, что для них делаешь! Ну скажи, заслужил я того поношения, что услышал вчера на свадьбе, в песне этого босяка?!
— Я... я разобью ему голову! — с полной готовностью в позе воскликнул Турумбет.
— Не нужно, дорогой, не нужно, — расчувствовался Дуйсенбай при виде такой горячей преданности. — Бог с ним! Мне нужно только, чтоб ты ценил мое отношение... Эх, душа моя, вот трудимся мы, накапливаем богатство, а ведь на тот свет с собой его не возьмешь. Если б ты крепко держался за полы моего халата, ничего б для тебя не пожалел. Все отдал!
У Турумбета загорелись глаза:
— Да я, бай-ага, я зубами...
— Ладно, ладно... Кстати, теперь ты человек семейный, нужно и о хозяйстве позаботиться. Вот я для тебя два участка пахотной земли выделил. Сходи посмотри.
В груди у Турумбета что-то запрыгало, заиграло. Он склонился в низком поклоне, забормотал благодарственные слова, схватился руками за полу байского халата. А Дуйсенбай рассматривал его бычью шею, могучие плечи и самодовольно щурился.
— Ну, хватит о делах! — вдосталь насладившись этой сценой, произнес Дуйсенбай. — Лучше скажи, как жена? Взял себе невесту почти даром, хитрец! Теперь небось у многих девушек, что от тебя отворачивались, кошки на душе скребут, а? — и, потирая руки, рассмеялся.
— Пусть аллах спасет вас от всех невзгод, бай-ага! Если б не вы, век бы мне ходить холостым.
