При одном имени Айхан Отеген почувствовал себя так, будто у него выросли крылья, и весь затрепетал от вожделения. Он то смеялся детски-бессмысленно, то смачно почмокивал губами, переводя горящий взгляд с Жалмена на ходжу.

Но вдруг до его сознания дошло — какой страшной платы требуют от него за женитьбу на Айхан. Он съежился, как воробей, прячущийся от ястреба, и широко открыл глаза:

— Кого это... убрать?

— Твоего врага, Жиемурата, — спокойно сказал Жалмен.

— Как... как это — убрать?

— А очень просто: убить. Ты погоди пялиться-то на меня, как на диковинку какую. Настоящий джигит не должен страшиться крови! Встретился с кем на узкой тропинке, так столкни его, не то он тебя столкнет!

— Ты ведь у нас богатырь, — льстиво проговорил ходжа. — Перед тобой и тигр не сможет устоять! Что ж ты голову-то в плечи втягиваешь? Где твоя отвага и решимость?

— Я... боюсь... — дрожащим голосом пробормотал Отеген. — Я ведь... не убивал никогда...

— Вот уж не думал, что ты трус!.. — Ходжа с укором покачал головой. — А еще хочешь жениться на первой красавице в ауле. Да ради нее ты на любое должен пойти! Пусть тебя боятся! Недаром молвится: выкажешь храбрость — самого бога напугаешь. Ты хочешь получить в жены Айхан?

— Хочу.

— Тогда для тебя убить Жиемурата — легче, чем разжевать хлеб.

В это время из-за печи послышался старческий испуганный голос:

— Вай, кто это там?

Жалмен повернулся к печке, вскочил с места:

— Проснулись, ага? Не бойтесь, тут свои.

— А, это ты, братец. А мне почудился голос ходжи... Значит, это ты уговаривал сына... вай, и повторить-то страшно! Да скажи мне кто, что ты подбивал парня на убийство, — ни за что бы не поверил! Уж лучше живьем в землю нас закопай, чем предлагать такое. Нет, братец, ты нас в черные-то дела не втягивай. Пускай уж лучше голодными будем, да с чистой совестью.

Старик, шаркая по полу босыми ногами, подошел к Жалмену, но, увидев ходжу, отпрянул назад:

— Вай, так ходжа тоже тут? Ну да, ну да, его это был голос. О аллах, чтоб глаза мои тебя не видели, а уши не слышали! На какое злодейство сынка моего толкал!..

Следом за хозяином появилась и старуха с выпученными от ужаса глазами. Зубы ее стучали, все тело била дрожь.

Она тут же заголосила:

— Ой, что же это делается! Человека хотят убить! Позор-то какой на наши головы! Аллах великий, позор-то какой!

Ходжа, совсем растерявшись, затравленно озираясь, огрызнулся:

— Заладила: позор, позор!.. Да я о вас же пекусь! Сами просили подыскать невесту вашему сыну. Вот и стараюсь.

В мозг старика, казалось, вонзился острый нож, подступая к ходже, он угрожающе проговорил:

— Эй, ходжеке! Сам голодный сидишь, а сына моего хочешь насытить!

Жалмен наблюдал за этой сценой, еле сдерживая душившую его ярость. Маленькие его глазки метали молнии, в лице — ни кровинки. Он трясся от бешенства, и чудилось, вот-вот бросится на старика и схватит его за горло — чтобы тот замолк навеки!

Резким движением отбросив в сторону подушку, о которую опирался, он вскочил на ноги и, надвигаясь на хозяев, брызгая слюной, заорал:

— Эй, заткните глотки! Вы видели белого верблюда? Нет. И помолчите, не то... — Он вперил грозный взгляд в старика. — Ты, выживший из ума! Не вздумай на меня донести! Тебе же будет худо! Если уж мне завтра суждено умереть, так я сегодня со всеми вами покончу! — Жалмен взял его за плечи и сильно тряхнул. — Понял, душа из тебя вон? — И пренебрежительно бросил старухе: — А ты убирайся подобру-поздорову. С тобой мне недосуг возиться. Иди, спи.

Хозяева так перепугались, что больше не могли произнести ни слова.

Молчал и Отеген. Он сидел, стиснув зубы, испытывая чувство стыда и унижения оттого, что не находил в себе сил и воли вступиться за родителей. Но ни отец, ни ходжа не понимали его состояния.

Жалмен, уже спокойнее, продолжал:

— Ну, что всполошились? Будто мы Отегену зла желаем, а не добра! Вспомните пословицу: пусть лучше на скачках первым придет жеребенок из нашего аула, чем конь из чужого. Отегену пора жениться, и мы женим его, вот увидите! А Жиемурат... Что ж, этого чужака так и так надо убрать. Да с такого вероотступника мало шкуру содрать с живого! Когда народ опомнится и прозреет, Жиемурату все равно несдобровать. — Жалмен, прищурясь, испытующе уставился на хозяина. — Или этот нечестивец успел совратить тебя с пути истинного? Так запомни: если ты с ним — значит против народа! И тогда уж пеняй на себя. Как молвится, сила — ломит, глубина — затягивает.

Но старик, которого угрозы Жалмена, казалось, лишили дара речи, уже пришел в себя и заговорил дребезжащим голосом:

— Сынок, я уж свое отжил, на краю могилы стою... И дорогу свою знаю, доселе никуда с нее не сворачивал. Творю молитву, когда положено, пост держу... Совесть у меня чиста перед аллахом. Что там дальше будет — это мы увидим. А пока об одном тебя прошу: оставь ты нас в покое. И Отегена не трогайте. Он ведь у меня — как глупый барашек, скажешь ему: пойди туда-то, сделай то-то — пойдет и сделает. А и пускай глупый, мне-то он дороже других луноликих джигитов. Глупый, да свой. Он и зрачок, и белок мой... Не трогай его, Жалеке! И бог с ней, с женитьбой. Не нужна ему ни дочка Серкебая, ни иная красавица, лишь бы сам был целый да невредимый!

Отеген тяжело вздохнул и умоляюще посмотрел на Жалмена и ходжу:

— Верно, братцы, не нужен мне никто! Отвяжитесь только от меня, а?

Покосившись на Жалмена, ходжа обратился к Отегену с подзадоривающей укоризной:

— Э, братец, это не слово джигита! От такого богатыря, как ты, мы ждем иных речей! — он повернулся к старику. — А ты, ага.

Но тот не дал ему договорить, сердито прикрикнул:

— Ты помолчи! Не вводи меня во гнев и во искушение! И, прошу тебя, оставь мой дом.

Жалмен усмехнулся:

— Ладно. Мы уйдем. Но... — Он окинул хозяев испепеляющим взглядом, — так вы видели белого верблюда?

— Нет, нет! — дружно откликнулись старики, в душе моля бога лишь о том, чтобы недобрые гости скорее их покинули.

— Вот и ладно. Но если я прознаю, что вы нарушили клятву, — считайте себя мертвецами!

Круто повернувшись, Жалмен вышел, за ним последовал ходжа.

Как только шаги их затихли, старик, как коршун, накинулся на Отегена:

— Ах ты, такой-рассякой! Придурок несчастный! И за что бог наказал меня этаким болваном?! Им вертят, как хотят, а он лишь ушами хлопает! Немало я таких повидал на своем веку: поиграют, поиграют ими, как камешками, а потом выбросят. И следа их не сыщешь! И когда только ты в разум войдешь, ишак вислоухий!

Старуха не отставала от мужа, и на Отегена камнепадом сыпались брань и попреки.

Хозяева долго не могли уснуть в эту ночь.

Старику чудилось, будто в легких его не воздух, а огонь. Он чуть не плакал от сознания, что у него такой глупый и безвольный сын. Мысли путались, будущее — пугало.

Растолкав старуху, он тихо сказал:

— А не уехать ли нам отсюда? Проживем остаток своих дней среди родни. Слава богу, есть у меня и братья, и племянники, авось не откажут нам в крове. — Он со вздохом погладил бороду. — И жалеть нам не о чем — оставляем тут не дворец, а убогую лачугу. И страхи, и слезы свои... Кхм. Ты разбуди Отегена и отошли его к сестре. А завтра ночью и тронемся...

— Ох, твоя правда! — согласилась с ним жена. — Тут и не угадаешь, что тебя ждет. Вон Жалмен-то каким злодеем оказался — оборони, господи, от таких разбойников!..

Она ткнула храпящего Отегена кулаком в затылок:

— Эй! Проснись, лежебока!

Когда им, наконец, удалось разбудить сына, они рассказали ему о своем решении и подробно наставили — что он должен делать.

Отеген слушал их с опущенной головой.

Уже начал заниматься рассвет, запели петухи.

— Ты не мешкай, тотчас и отправляйся, — наказывал сыну старик. — Объясни все своему зятю. Но гляди, о Жалмене — ни слова, не то накличешь на себя беду! Не забудь попросить у зятя тягло и постарайся воротиться к вечеру.