Из-за стола поднялся Темирбек:

— Рассаживайтесь, товарищи, рассаживайтесь. Собрание продолжается. Я вот тоже хочу сказать. Чего вы все боитесь что-то потерять, записавшись в колхоз? Ничего вы не потеряете, только обретете! Вот вы слышали нашего ходжеке. Скота у него нет. А теперь будет! Разве вы еще не убедились, что Советская власть у честных тружеников ни пылинки еще не отобрала — лишь одарила их волей и достатком! Кто из вас до революции владел землей? Лишь баи да кулачье. Кто жил без нужды и забот? Лишь богатеи. Я вот за все те проклятые годы ни разу и не наелся досыта. И, ложась спать, все об одном думал: кто-то мне назавтра даст работу и хватит ли заработка на еду. Нынче же, сами видите, никого эта забота не гнетет. В самом захудалом из хозяйств имеется хоть какая-нибудь скотина. Благодарить надо за это Советскую власть, а вы к ней все с недоверием! Колхоз вам богатство сулит, а не бедность!

Темирбек вопрошающе оглядел зал:

— Так кто еще надумал записаться?

Над сидящими в зале взметнулось несколько рук.

Один из крестьян встал, одобрительно кивнул Темирбеку:

— Верно говоришь, братец! Я тут недавно. Мало кого знаю. Разве что Садыка — он сосед мой, да и возраст у нас один...

Он запнулся, чувствуя, что сворачивает в своей речи на окольную дорогу, потом продолжал:

— Так я, значит, о чем... И у меня и у Садыка хлева-то прежде пустовали. Ежели и заводилась скотина, так нужда заставляла или продавать ее, или отдавать за долги. Нынче-то мы куда как богаче зажили!.. — Он опять замолчал, наморщил лоб. — Тут все верно говорили... Только что ж это наш батрачком-то словно воды в рот набрал? Жиемурату мы, конечно, верим, да он чужак. А Жалмен — наш. Желаем от него услышать праведное слово!

Жалмен поднял голову, не вставая, сказал:

— Ты уж прости, но что толку разводить излишнее краснобайство? И без меня хватает ораторов. Вон, вы уж слушали и Жиемурата, и Темирбека, и Дарменбая. Оно, конечно, и мне бы полагалось выступить. Как молвится, не скажешь нужное слово вовремя, так после смерти уж не выскажешься. Только неловко как-то поперед других-то выскакивать. Хоть я и постарше их... — В голосе Жалмена звучала обида. — Никто ведь слова-то мне не давал! Кому приспичит, тот и тараторит, льет, как из бездонного ведра. Ни очереди, ни порядка. А мне так не к лицу, я все ж таки из старейшин. Хотя все вы знаете, что за колхоз я болею не меньше, чем Жиемурат, Темирбек или Давлетбай. Мы ведь с вами работали на благо государства и до приезда Жиемурата. И разве не я призывал вас — не жалеть сил ради выполнения планов, которые нам сверху спускали? Не я учил вас уважать новую власть? Не я помогал вам вовремя получать деньги за зерно и хлопок, которые вы сдавали?

Жиемурат смотрел на Жалмена виновато, тот был сама кротость, и слова его шли, казалось, от самого сердца, чистого, свободного от корысти и зависти.

Дождавшись, когда он закончит говорить, Жиемурат поднялся:

— Пусть Жалмен-ага простит нас. У нас и в мыслях не было его обидеть! Заслуги его всем известны. И мы их не ставим под сомнение, — и тут же перешел к другому. — Я целиком поддерживаю выступление Темирбека. Хочу только чуть его дополнить. Ей-богу, вам это, может, покажется сказкой, но не пройдет и двух-трех лет, как в каждом доме зажжется волшебный огонь, а о сохе вы и думать забудете — в колхозе всю тяжелую работу будут выполнять машины. Для вас, верно, и трактор — сказка?! Так завтра он придет на поля, и вы своими глазами увидите, какая это силища! А после грузовики появятся; они заменят ваши арбы — телеги! Да то ли еще будет!

Он остановился, проверяя, какое впечатление произвели его слова на собравшихся, — никто не шелохнулся, на лицах, которые он мог разглядеть, читалось напряженное внимание. У Жиемурата потеплело на сердце, а в глазах словно отразились лучи солнца, выглянувшего из темных, грозовых туч.

— Вы, друзья, хозяева всего, что есть в нашей стране: земли, воды, скота, — продолжал он. — Вступив в колхоз, вы станете и богаче, и сильнее. Мы создали колхоз, теперь долг наш — крепить его день ото дня!

Жиемурат взволнованный сел на свое место. В зале стояла тишина. Ее нарушал лишь шепот крестьян, о чем-то совещавшихся меж собой.

Когда Давлетбай, крутя в руках карандаш, объявил, что продолжает записывать желающих вступить в колхоз, — уже многие потянулись к столу. С собрания Жиемурат вышел в настроении бодром, приподнятом. Он с наслаждением вдыхал чистый, студеный воздух. К ночи мороз вновь стал крепчать. Но уже чувствовалось дыхание подступающей весны, и в холодном воздухе, казалось, веяло запахами трав, пробивающихся сквозь землю.

Перед мысленным взором Жиемурата развертывалась сладостная картина целинных просторов, где волнами бескрайнего моря маслянисто чернели пласты земли, вспарываемой новенькими лемехами, и до слуха доносился далекий, волнующий гул тракторов.

* * *

Жалмен возвращался домой тоже довольный — прежде всего самим собой: Темирбек и Дарменбай после собрания извинились перед ним, Жиемурат разговаривал с ним уважительно, даже с долей почтения. Всем он сумел пустить пыль в глаза!

У самого дома он встретился с ходжой. Ни словом не перемолвившись, они вышли в степь, которая начиналась сразу за домом и тянулась до лесной опушки, и направились к лесу.

Стояла полная луна, и ночь была светлая. Высоко-высоко в небе горели звезды. На севере одиноко сияло созвездие Семи воров — Большая Медведица, а в самой вышине, в звездном мигающем хороводе, царили Тарези — созвездие Весов.

Путников пугал этот свет — луны и звезд. Они шли, воровато оглядываясь, и молчали, потому что их пугал и ветер, который мог донести их слова до аула.

Уже шагая по лесной тропе, они вздрагивали от каждого шороха, от треска сучьев, ломавшихся под ногами.

Лишь очутившись на безопасном расстоянии от аула, от людей, Жалмен решился начать разговор и накинулся на ходжу с яростной бранью:

— Пусть сгорит твой дом, осел! Что я вчера говорил тебе, безмозглому идиоту?

— Интересное дело! — оправдываясь, пробормотал ходжа. — Кто мог подумать, что собрание так затянется! Сам-то я опоздать боялся.

— Собственной глупости тебе надо было бояться!

— Что уж ты так... — Лицо у ходжи жалобно сморщилось. — Вреда-то особого я не причинил.

— Ну, и пользой наши карманы не наполнил! Ладно. Завтра займешься этим... Отегеном.

— Парень-то и так у нас в руках. Только действовать теперь все труднее.

— Ты что ж, считаешь, что они все наши карты уже раскрыли? Рано труса празднуешь! Сам видел — авторитет Жалмена высок, как никогда! Только теперь и действовать! Тем более, что времени у нас мало.

Договорившись о том, что им предстоит сделать, заговорщики вышли из леса.

30

Дома после собрания Жиемурат долго размышлял о поведении Жалмена. Что оно значило? Почему он, вместо того, чтобы обстоятельно высказаться в ответ на просьбу крестьянина, решил вдруг разыграть обиду? Хм... Почему же разыграть? Может, его и впрямь задело, что никто из президиума не предложил ему выступить? Но ведь другие-то не ждали особого приглашения. У кого накипало на душе, тот и держал речь. До порядка ли тут, до очередности — в такой раскаленной атмосфере? И Жалмен, зная, что к его словам в ауле прислушиваются, мог бы тоже не особенно чиниться, а от души поддержать товарищей. А он, в общем-то, лишь мельком сказал о колхозе... Нет, что-то тут не то!

Мысли о Жалмене не оставляли его и во время ужина, и после того, как он зашел в свою комнату. Но как только Жиемурат отогнал их от себя — в сердце вспыхнула радость: ведь главное-то удалось, колхоз создан!

«Колхоз создан! Создан!» — ликующе повторял он про себя, в волнении прохаживаясь по комнате.

В дверь заглянула Айхан. Жиемурат круто повернулся к ней, радушно пригласил: