Теперь батрачком сам напомнил о нем старику:
— Ну?.. С женой договорился?..
Садык покосился на старуху, та молчала, уперев взгляд в землю, тогда он торопливо кивнул:
— Договорился, а как же!
Жена метнула на него взор, полный гнева и презрения, и сердито поджала губы.
Жалмен встал:
— Вот и ладно. Будем считать, что согласие получено — можно готовиться к свадьбе.
Как только он ушел, Сулухан напустилась на Садыка:
— Ты что, спятил, старый дурень? Зачем сказал, что мы согласны?
Садык поморщился, будто проглотил кислое яблоко:
— А ты помолчи — так-то оно лучше будет. Ум-то, гляжу, короче, чем у курицы. Недаром тебя верблюдицей прозвали. Что ты, не знаешь нашего батрачкома? Попробуй с ним не согласиться, так со свету сживет. Последнее отберет. И налогами замучает. — Он вздохнул. — Да и чем плох Отеген? Скота-то у них вон сколько... Да еще, говорят, богат скотом его дядюшка, который живет у озера Канлыкол. — И опять из его груди невольно вырвался горький вздох. — А дочка-то все одно рано или поздно покинет родное гнездо: такая уж доля всех дочерей. Все одно не быть ей светочем нашей жизни. Недаром молвится: была своя дочь, ушла, стала навек чужая. Какая разница — к кому она уйдет? И так, и так — отрезанный ломоть.
Садык своей волей ни за что не согласился бы продать свою дочь за богатый калым, да одолела проклятая бедность. До сих пор он не в состоянии был справить поминки по отцу, умершему лет десять назад.
Правда, в позапрошлом году он с великим трудом наскреб немного денег и купил телку. Телка принесла теленка — но жалко было его резать. А тут еще Жалмен со своими налогами... Нет, без чужой помощи не выбраться из нужды!
Старуха, как только он заговорил, притихла, — не подобало жене вступать в спор с мужем, — и хотя с лица ее не сошло недовольное выражение, посочувствовала Садыку:
— Эх, горемыка старый, сколько забот-то навалилось — аж кости трещат... Так ты хочешь калым скотом взять? Говорят, нынче это не дозволено. Следят за этим... Может, возьмешь деньгами?
Садык просиял от радости:
— Ох, женушка, ну и молодчина! Ну, чистое золото! Только не зря говорится: нынче — деньги, завтра — зола. Нет уж, скотинка — она надежней. Да и много ли мне надо? Лишь бы поминки по отцу справить, покуда сам живой.
Старуха покорно молчала — ведь речь шла о ее покойном свекре.
А Садык, почувствовав себя свободней, оживленно продолжал:
— Э, да что попусту толковать, одним нам это все одно не решить. Среди людей ведь живем — будем держать совет с родней да соседями.
— Не забудь поговорить с пятидесятником и десятником.
— Верно, старая, в таком деле не обойтись без Темирбека и Бердимбета. Да и без Жиемурата — он ведь сейчас самый главный в ауле.
Старуха всплеснула руками:
— Ой, бой, да этого нечестивца больше всех надо опасаться! Намедни, говорят, собрал всех наших джигитов и девушек, да и говорит: мол, пора кончать с калымом, нельзя, чтобы дочерей продавали за скот и за деньги. Попробуй-ка теперь выдать свою дочь замуж!
Садык призадумался. И думал над словами жены весь день. Думал и приступая к вечерней молитве — куптан. Только он положил первый поклон, как его осенило, что он должен сделать. Однако нельзя было прерывать молитву, и Садык лишь покашливал да многозначительно посматривал на жену.
Он еле дотерпел до конца молитвы и с последним поклоном, обращаясь к старухе, торопливо проговорил:
— Все же надо потолковать с Жиемуратом.
Старуха усмехнулась:
— Ишь!.. Додумался! Тогда, считай, придется тебе гнать овец по мостику тоньше волоса.
— А ты дослушай! Ведь Жиемурат — боле Серкебая. И слушается его, как родню и как старшего. Вот ты и пойди к жене Серкебая, пускай она попросит муженька, чтобы он склонил Жиемурата на нашу сторону... Поняла? Пообещай, что ежели это дело выгорит, ты подаришь ей клетчатое платье.
— Другого ты ничего не надумал?
— Ты слушай! Я дело говорю!
— Вот сам и пойди к Серкебаю.
— Э, бабам легче дотолковаться.
— Нет уж, иди ты — это ведь твоя придумка.
— А я говорю: тебе это сподручней.
Неизвестно, сколько еще тянулся бы этот спор, если бы в это время в комнату не вошла Бибихан. Ее появление положило конец препирательству стариков, которые и хотели, и боялись обратиться к Жиемурату — пусть даже и через его хозяев.
19
От Садыка Жалмен направился к Серкебаю.
Ночь стояла холодная, земля промерзла до гулкой звонкости, шаги отдавались в морозном воздухе, как стук подков, стеклянно цокающих о лед.
В небе лукаво перемигивались звезды, словно посмеиваясь над человеком, идущим по земле, под пронзительным ветром и, казалось, чем крепче закручивал мороз, тем веселей им становилось.
Жалмен не знал, дома ли Жиемурат, и решил, если встретится с ним, сказать, что только что прискакал из района и сразу же поспешил к нему с новостями.
На его счастье, Жиемурата у себя не оказалось.
Когда Серкебай сообщил, что его жилец, судя по всему, задержится у Темирбека, Жалмен довольно ухмыльнулся.
Его также обрадовало, что он застал у Серкебая ходжу. Все были в сборе.
Жалмен вытер тыльной стороной ладони глаза, прослезившиеся от ледяного ветра, прошел к печке, протянул к огню красные от холода руки и, немного отогревшись, повернулся к своим сообщникам и коротко бросил:
— В районе я все уладил.
Ходжа, который с момента появления Жалмена смотрел на него напряженно-выжидательно и с какой-то тревогой, после этих слов заметно оживился:
— Ох, спасибо, братец, да одарит тебя аллах своими милостями!
Жалмен снял с себя старый тулуп, лег боком на кошму, ногами к печке, сварливо проворчал:
— Я-то стараюсь, все делаю, что от меня зависит.
Серкебай виновато вздохнул:
— Так ведь и мы старались, да нашла коса на камень. Багров-то, видать, мужик умный и прозорливый. Умеет подойти к крестьянину, отыскать путь к его сердцу... А ежели бы райком не вмешался, то Жиемурата провалили бы, это уж как пить дать. Ты же видел: народ-то шел за нами!
— Шел, да не дошел... — Жалмен угрюмо уставился в пол.
Ходжа решил показать, что и он не лыком шит: неодобрительно косясь на Серкебая, сказал:
— Случилась у нас и еще одна промашка...
— Уж в чем, в чем, а в промахах-то у вас недостатка нет, — мрачно усмехнулся Жалмен. — Не поймешь, головой думаете или еще чем. Это ведь ты, Серкебай-ага, посоветовал Жиемурату строить контору? Целое озеро вылил на его мельницу!
— Вот-вот! — обрадованно подхватил ходжа. — И я о том же! Это-то и есть наша промашка.
— Так ведь я думал... — растерянно начал Серкебай. Но Жалмен оборвал его:
— Индюк, говорят, тоже думал, да в суп попал. Надо было заранее все предусмотреть. Ну? Что теперь будем делать?
Серкебай вышел во двор, принес большую палку и изнутри подпер ею дверь, чтобы никто не мог войти неожиданно.
Когда он снова подсел к приятелям, ходжа, чуть подавшись вперед, тихо, заговорщически проговорил:
— Надо поджечь камыш и турангиль, собранные для стройки.
— Эк, куда хватил! — Жалмен злобно прищурился. — А о последствиях подумал? Начнут искать да доискиваться, и бог знает, чем это для нас может кончиться. Того и гляди, и Айтжана повесят нам на шею. Нет, тут иное надобно. Подумаем, как бы добиться, чтобы крестьяне отказались ходить в лес за камышом и турангилем.
Но как ни тужились заговорщики, а так ни до чего и не додумались.
Жалмен, вздохнув, проговорил:
— Придется, видно, спросить совета у Калмена-ага. Ловкости да хитрости ему не занимать стать. Уж он-то найдет выход из любого тупика.
Ходжа с сомнением почесал в затылке:
— Н-не знаю, не знаю... Я-то не очень ему доверяю: больно он скользкий. И мастер пыль в глаза пускать.
— Ну, и что с того? Важно, что он умеет найти проникновенные слова, хватающие за сердце. Ты послушай его: как начнет разливаться соловьем — не враз и разберешься, врет он или говорит правду, — Жалмен помолчал. — Хм... Вот если бы ему удалось убедить народ, что Жиемурат — сын бая, обманом пробравшийся в партию. Потому, мол, он и обращается с людьми как со скотиной: гонит в лютый мороз на работу, взваливает на них непосильное бремя... И этим преследует тайную цель: вызвать в народе недовольство советской властью... Как, правдоподобно звучит? Да будь он истинным большевиком — разве измывался бы так над простыми крестьянами?.. Хм. Если бы в ауле поверили этому — считай, Жиемурату крышка!
