Объяснение Турумбета не обескуражило девушку — все было в пределах традиций, освященных веками, все было предельно просто, ясно и — оскорбительно. Оскорбительно, потому что отбирало у соловья песню, у розы — аромат... Но девушка не знала этого. Как не знает, чего лишен, слепец, никогда не видевший света, евнух, никогда не ласкавший женщину...

Джумагуль угостила джигита чаем, повременив, спросила:

— А вы кем баю приходитесь?

— Если правду, никем — односельчанин.

— Богаты?

Пожалуй, последний вопрос был излишним: сама одежда джигита вернее всяких слов говорила о его бедности: короткий, не по росту, чекмень, из домотканой бязи рубаха, видавшие виды сыромятные сапоги.

Не зная, как ответить, Турумбет на минуту растерялся: «Если сказать, из богатой семьи — большой калым запросят, из бедной — могут отказать...»

Из затруднительного положения вывела его сама Джумагуль:

— Кто скрывает болезнь — скорее умирает. Говорите правду, не бойтесь, — и, обведя глазами лачугу, где жили они с Санем, добавила: — Мне к бедности не привыкать — сами видите.

Поразмыслив и взвесив все обстоятельства, Турумбет решил, что самое лучшее — уйти от прямого ответа.

— Богатый может разориться, бедный может стать баем. Все во власти аллаха, — произнес он неопределенно.

— Верно, — согласилась девушка, — нужно только по одежке вытягивать ножки. А богатых я очень боюсь, — и в этот момент Джумагуль представила себе Айтен-муллу — дряхлого, морщинистого, беззубого. Тошнота подкатила ей к горлу, заставила замолчать. Исчерпав свое красноречие, замолк и джигит. Так сидели они друг против друга несколько минут. Наконец, полагая, что все нюансы любви уже пройдены и что отношения их обрели необходимую ясность, Турумбет, предварительно откашлявшись и вытерев ладонью губы, перешел к последней, заключительной части объяснения:

— Значит, я вам нравлюсь?

— Какие могут быть у меня причины вас оттолкнуть? — ответила девушка с нежной улыбкой.

Джигит покраснел, как перец, заерзал, поскреб бритый затылок.

— Ну, если так... Мне сватов присылать к вашей матери или вы согласны бежать?

— Не знаю... Наверное... Мне нужно посоветоваться с матерью.

После ухода Турумбета Джумагуль еще долго перебирала в памяти все подробности разговора.

— Мама, — сказала она, когда Санем вернулась от соседей, — этот джигит... он хочет взять меня в жены...

Долго не гасла в ту ночь коптилка в лачуге вдовы. И дочь, и мать, взволнованные происшедшим, сквозь непроглядную завесу времени пытались разглядеть, какая участь уготована им в доме заезжего джигита.

— Мама, его слова и мысли... Ну, знаешь, они у нас одни и те же. Я это сразу поняла, хоть он и не красноречив, — охотно отвечала девушка на бесконечные расспросы матери. — А что не умеет он говорить красиво — чему же тут удивляться? По бедности своей не часто, видно, приходилось бывать на разных тоях.

— Воля твоя, моя девочка. А насчет бедности, что сказать тебе? Богатство — дело наживное. Был бы умен.

Джумагуль задумалась: умен или не умен? Не найдя ответа на этот нелегкий вопрос, рассудила по-своему:

— Во всяком случае, не глупее Айтен-муллы! Этот старый шакал ногтя его не стоит.

— Я не буду тебе перечить. Главное, чтоб жили в ладу и согласии. Значит, решила?

— А чего мне еще ожидать? — беззаботно откликнулась девушка.

— Что ж, пусть тогда засылает сватов, и будьте счастливы!

Так, в один день, без долгих сомнений, раздумий и колебаний решилась судьба Джумагуль. Утомленная дневными заботами, убаюканная сладкими мечтами о счастье, она уснула крепким глубоким сном.

5

На следующий день, еще только разгоралась заря, Санем и Джумагуль спешили к дому бая. К тому времени, когда проснутся хозяева, они должны сбить масло, приготовить завтрак, прибрать двор.

По охапкам сена, разбросанным то тут, то там, по кучкам свежего конского навоза, который приходилось сметать из-под всех стен большого байского двора, женщины догадались, что ночью в доме были гости. По-видимому, вместе с ними уехал куда-то и Кутымбай, потому что его породистого пегого жеребца на месте не оказалось.

Санем обрадовалась — как хорошо, что бог избавил их на этот раз от встречи с байскими гостями. Не любила, побаивалась Санем этих встреч. Обычно в такие дни она старалась отправить Джумагуль куда-нибудь от греха подальше. А если не удавалось, строго-настрого- запрещала ей умываться и причесываться: пусть ходит по двору чумазая и растрепанная.

«О господи, почему ты не дал мне сына? — мысленно восклицала Санем, укрывая дочь от вожделенных взглядов подвыпивших гостей. — Как хорошо и спокойно мне бы тогда жилось!»

Впрочем, не только поэтому невзлюбила Санем байских гостей. Уж так повелось, что каждый их приезд сулил аульным жителям какую-нибудь новую беду, нежданную напасть. Санем никогда не забудет, как байские гости, вооруженные саблями и винтовками, угоняли из аула молодых парней. Седые старухи со сгорбленными спинами цеплялись за стремена, ложились под копыта холеных коней, истошно кричали и царапали ногтями свои сморщенные, иссушенные лица. Но всадники только молча отталкивали старух, отдирали от стремени их скрюченные пальцы и угоняли аульных джигитов неизвестно куда, неизвестно зачем. Бородатый наездник, должно быть старший среди байских гостей, сердито выкрикивал непонятные и оттого еще более устрашающие слова: «Рекруты... мобилизация... тыловые работы...». В испуге прижав руки к груди, Санем шептала тогда слова благодарности богу: «О господи, спасибо, что ты не дал мне сына! Я бы такого не выдержала».

Однажды, правда, — в прошлом году это было — появились в ауле другие гости. Они тоже кормили своих коней на байском дворе. Но потом собрали на улице всех мужчин и женщин аула и долго толковали им о том, что в России свершилась революция, власть перешла в руки трудового народа и отныне все будут свободны и равноправны. Санем поняла тогда их слова таким образом, будто белый царь сброшен с трона и вместо него теперь царствует новый, который, как объяснили приезжие, защищает бедняков, заботится о простом народе. Однако странные гости уехали, а в жизни Санем, да и других односельчан, ничего не переменилось. Все так же в поте лица своего работали они на бая, так же недоедали и мытарствовали... Конечно, рассуждала иногда Санем, сидя вечером вместе с соседками у горящего очага, цари, по преданиям, бывают разные — хорошие и дурные, жестокие и справедливые, но какой же царь заботится о простом народе? Нет, такого в преданиях не упомнит даже всезнающая тетушка Айша...

Но сегодня, к великой радости Санем, от байских гостей остались только разбросанное сено и куча навоза. Пока Джумагуль подметала и поливала двор, мать торопливо готовила завтрак. Наконец, сбив масло, вынув из тандыра горячую лепешку, поставив на поднос свежезаваренный зеленый чай, Санем в положенный час отправилась в юрту хозяев. Когда она вошла, жена бая быстро поднялась с постели и стала перед нею так, чтобы заслонить собою внутренность юрты. Санем передала ей поднос, поклонилась, и тут взгляд ее случайно упал на постель, где лежал какой-то незнакомый мужчина. Нет, Санем не могла ошибиться: у Кутымбая не было таких пышных черных усов, и глаза у него были совсем не такие — узкие, припухшие. А у этого... Но зачем было Санем его разглядывать? Она повернулась и быстро вышла на улицу. «Как же это она себе позволяет? — не то испугалась, не то возмутилась Санем. — Грязная женщина».

Через несколько минут жена бая вышла из юрты, спокойная, надменно улыбающаяся.

— Эй, вдова, где твоя дочь? — с подчеркнутым пренебрежением и дерзостью обратилась она к Санем. — Пусть принесет дрова, разожжет очаг в большой юрте. Холодно стало.

У Санем задрожали руки: посылать дочь туда... Что делать? Возразить хозяйке, сказать, что не позволит она дочери переступать порог, за которым гнездится разврат? Но это значит, что никогда им больше не переступать порога байского дома — уж хозяйка не простит ей такого! На что же им тогда жить? Или снова идти побираться?..