Жиемурат находился уже близко от дома и узнал в мужчине Бектурсына-кылкалы. Так, так... Чем же все-таки занят старик и почему так торопится, нервничает, кого или чего боится?

Неужели прав Жалмен, считающий Бектурсына-кылкалы личностью темной, подозрительной? Ведь Айтжана убили, когда в доме старика справлялся той, — этот той оказался хорошей ширмой для бандитов. Так что, может, и вправду старик замешан в кровавой драме? А ГПУ недостаточно в этом разобралось, потому и отпустило его с миром?

Надо поговорить с хозяином и выяснить, почему он дома, когда все на хлопке, и зачем бегает в землянку. Вряд ли он ее чистит — тогда бы в руках у него была плетеная корзина для мусора. И едва ли эти таинственные перебежки совершались лишь для того, чтобы накормить телку и ишака, содержавшихся в землянке. Нет, тут дело нечисто.

Жиемурат, заложив руки за спину, с опущенной головой направился к юрте, где жили хозяева. Как раз в это время из землянки выглянул Бектурсын.

Увидев Жиемурата, он с испугом отпрянул обратно. Жиемурат, будто и не замечая его, подошел к юрте и громко крикнул:

— Эй!.. Бектурсын-ага!

Молчание.

— Эй!.. Есть кто дома?

В дверях появился мальчик лет шести, в нем сразу можно было признать сына Бектурсына-ага, так он походил на отца: такие же большущие глаза, курносый нос.

Жиемурат погладил его лохматые черные волосы, вытер ему нос подолом его же рубашки, ласково спросил:

— Где отец?

Мальчик пальцем показал на землянку:

— Они с мамой там.

— А что они делают?

— Да это... мальчик шмыгнул носом, — хлопок очищают.

Так, значит, они скрыли часть собранного хлопка. А это дело противозаконное. Из района постоянно напоминали, что нужно бороться за каждое хлопковое семечко и решительно пресекать любые попытки припрятать хлопок для обработки его частным порядком.

Жиемурат хотел было двинуться к землянке, но потом решил, что лучше сделать вид, будто он ни о чем не догадывается, — пусть Бектурсын сам во всем чистосердечно признается.

Он попросил мальчика позвать отца.

Бектурсын вышел из землянки и, пряча глаза, приблизился.

Жиемурат приветливо поздоровался с ним и спросил, чем он сейчас занимался.

Старик виновато вздохнул, потрогал дрожащими пальцами седую бороду и, не поднимая глаз от земли, чуть не шепотом пробормотал:

— Да мы это... одеяло-то у нас уже старое...

Все еще притворяясь, будто он в полном неведении, Жиемурат задал новый вопрос:

— А женге тоже там?

Боясь, что Жиемурат сам зайдет в землянку, Бектурсын поспешно крикнул:

— Эй, жена! Поди-ка к нам!

Из землянки нерешительно вышла пожилая женщина.

— Женге, — обратился к ней Жиемурат, — что вы там делаете?

Женщина вопросительно взглянула на мужа и ничего не ответила.

Жиемурату очень не хотелось заглядывать в землянку — мало радости застать старых, уважаемых людей на месте преступления. Но поскольку не удалось вызвать их на откровенный разговор, то не оставалось ничего другого, как увидеть все собственными глазами. Пройти мимо факта хищения хлопка он не мог — это значило бы потакать расхитителям.

С явной неохотой шагнул он в землянку, за ним последовал Бектурсын.

Когда глаза его привыкли к темноте, Жиемурат внимательно огляделся, и легкая горькая усмешка тронула его губы. Меньше всего землянка была похожа на хлев для скота. В дальнем углу козак — кустарный ткацкий станок. Возле постелена циновка. Чуть поодаль шарык, и на веретене толстый слой хлопковой нити. На астакте, низком столике, груда фитилей из волокон хлопка. Жиемурат подошел к мешку, находившемуся у двери, — тот был плотно набит чистым, без единой соринки, хлопком.

Пока Жиемурат осматривал землянку, ни он, ни Бектурсын не произнесли ни слова.

Лишь придя вместе с хозяином в юрту, Жиемурат, опустив на пол прихваченные из землянки шарык и шыгыршык, с укоризной проговорил:

— И не стыдно вам, ага?

Лицо хозяина выражало муку и раскаяние, упершись недвижным взглядом в пол, он виновато промямлил:

— Ох, братец, шайтан попутал!..

— Всех же предупреждали еще до начала уборки: за утайку хлопка будем строго наказывать! И я вот вам говорил. И честные хозяева нас послушались. Вон Садык-ага — он сжег и шарык, и шыгыршык, и весь хлопок, полностью, сдает государству. А вы... думаете, вы меня подвели? Сами себя подвели! Теперь придется составлять акт, — Жиемурат достал из своей сумки блокнот. — А потом вами займется ГПУ — ведь вы же совершили государственное преступление!

Присев на корточки, он принялся подробно описывать все, что увидел в землянке.

Справился у Бектурсына об имени его отца, о происхождении.

Потом вслух зачитал акт хозяевам — Бектурсын только вздыхал да согласно кивал головой: все, что записал Жиемурат, было правдой.

Когда Жиемурат протянул бумагу и карандаш старику, чтобы тот поставил под актом свою подпись, Бектурсын сказал, что он неграмотен. Пришлось помочь ему нацарапать на бумаге свое имя.

Жиемурат собрался уже уходить — и только тут до старика словно дошло, какие беды ему грозят.

— Братец, дорогой! — взмолился он со слезами на глазах. — Неужто ты этот акт в ГПУ передашь? Сжалься хоть над сынком моим единственным — не лишай его отца!

— Сына вашего мне жаль — вам бы его вовремя пожалеть! А я не вправе ради него жертвовать интересами государства. Вы заслужили наказание и будете наказаны, — пусть это другим послужит уроком! Иначе мы никогда не положим конец этому безобразию — утечке хлопка на сторону. Нынче вы скрыли несколько мешков, завтра еще кто-нибудь повезет хлопок не на приемный пункт, а домой. Сколько припрятали-то?

— Да ты сам видел.

— А может, еще и закопали в землю мешок-другой?

— Клянусь, нет!

— Почему бы и не закопать, коли в доме имеется и шыгыршык, и шарык.

И, не дав больше хозяину сказать ни слова, Жиемурат, прихватив шыгыршык, вышел из дома.

После его ухода Бектурсын и его жена накинулись друг на друга с взаимными обвинениями.

У старика от ярости на висках вспухли жилы, не зная, на ком сорвать злость, он подступил к сыну и закатил ему две крепких оплеухи:

— Все из-за тебя, окаянный! Одно горе ты приносишь в дом! Это ради тебя мы той устроили, весь наш достаток на него ушел, а чем все обернулось? Чужой кровью, моими муками! Истерзали допросами, после каждого душа готова разлучиться с телом! А что ты нынче натворил, негодный? Как мы радовались, когда ты начал говорить, — чтоб у тебя язык навсегда присох к нёбу! Это ты наболтал про нас Жиемурату, навлек беду на наши головы, ах ты, шайтан, ах, незаконнорожденный!

Жена Бектурсына, хоть сердце у нее и разрывалось от жалости к ребенку, молча слушала эту брань, но последние слова задели ее, она возмущенно проговорила:

— Да что ты на него набросился? Ведь он еще несмышленыш. Не знаешь, что ли, поговорку: в доме, где есть дети, ничего не утаишь. Сам же водил мальчонку в землянку, сам заставлял его подсоблять нам.

— Да разве мог я подумать, что он первому встречному укажет, где у нас хлопок! — Бектурсын занес было руку для нового удара, но жена встала между ним и сыном.

— Ну, побьешь его, легче нам станет, что ли? Сам во всем виноват. И меня приневолил возиться с этим проклятым хлопком! Да у меня, как вхожу в землянку, душа в пятки уходит!

Бектурсын, слушая ее, лишь вздыхал да охал, глаза у него были полны тоски и отчаяния.

Жена смягчилась, сказала сочувственно:

— Да ты не сиди сложа руки-то, ступай к Серкебаю, расскажи ему все как было, Жиемурат ведь ест его хлеб-соль, может, послушается Серкебая, смилуется над нами... Ох, хоть бы шыгыршык вернул!

Бектурсын безнадежно мотнул головой:

— Жди — смилуется! Это джигит твердый, как кремень. Может, к батрачкому пойти?

— Нашел заступника! Да они с этим богоотступником из одной глины слеплены! Забыл, что ли, как батрачком после тоя всю душу тебе вымотал, все мозги выел!

— Как же быть-то, а?..