Не чувствуя подвоха, женщина простодушно ответила:

— Ростом-то он велик. А душа мелкая.

— Ну, не знаю, келин. Может, я и ошибаюсь. Говорится же: увидишь кого впервые, не говори: хороший, может, он плохой. Я ведь в вашем ауле недавно, в людях-то еще не разобрался. А иного и вовек не раскусишь: недаром молвится, чужая душа — потемки. А почему ты так говоришь о Жалмене?

— Ой, кайнага, не люблю я за глаза косточки людям перемывать. Но мой хозяин его не очень-то жаловал, и всегда-то промеж ними раздоры были. Может, они чего не поделили, власть ли, авторитет ли... Да только непохоже это на моего хозяина. Он уж такой был честный, так Советскую власть любил — в огонь за нее готов! И хотел, чтобы все были такие, как он. А у Жалмена свой нрав, своя гордость. Знаете ведь, кайнага, как говорят в народе: головы двух баранов в одном котле не сваришь.

— Э, люди-то живые, могут порой вспылить да повздорить. Эка беда! Поссорились — помирились. Оба ведь они были активистами, получат сверху указание — один его так толкует, другой — эдак. Оттого, что каждому хотелось сделать как лучше. Не ссорились они — спорили. А если Жалмен когда чем обидел Айтеке, так сейчас он об этом ох, как жалеет, говорит: знал бы, какая участь ему уготовлена, так в любом споре уступил бы! И не повинен ни в чем, а совестью мучается, уж такой он человек.

Улмекен, ничего не ответив, встала, подошла к люльке и начала кормить ребенка.

Ходжу одолевала сонливость, веки смыкались от дремоты, он лежал, облокотясь о подушки, ждал, когда же Улмекен заметит, что его клонит ко сну, и радушно предложит: «Может, поспите, кайнага, я вам сейчас постелю». Но Улмекен, недвижно, словно в задумчивости, склонившаяся над люлькой, казалось, ничего не замечала вокруг.

Ходжа, пересилив дремоту, поднялся, подбросил хворосту в затухающий очаг и, глянув на пригорюнившуюся хозяйку, накинул на плечи бешмет и вышел из дома.

А Улмекен в это время вспоминала своего мужа, Айтжана. Она не обиделась на ходжу за то, что тот защищал Жалмена, которого Айтжан недолюбливал. Видать, он просто мало знает батрачкома. А возможно, слова его правые: это ведь человек, умудренный опытом, немало повидавший в жизни. Улмекен всегда почтительно выслушивала его отцовские наставления. Речь ходжи лилась гладко — и не похоже, что он из бедняков-крестьян!

Вот муж — тот говорил хоть и не так складно, но уж зато как горячо! Слова его шли, казалось, из самой души, он ничего не умел скрывать, и уж если верил в человека — так верил, а не любил кого — так и не щадил.

Улмекен вспомнилось, как однажды Айтжан, сидя у очага, пылко, приподнято говорил о колхозах, и на глаза у нее навернулись невольные слезы. Слова мужа были подобны языкам пламени в очаге.

— Вот этими руками, — восклицал он, потрясая кулаками, — мы утвердили на земле наших предков Советскую власть, завоевали свободу для трудового люда. А ныне мы укрепим эту власть — сколотив колхозы вот этими же руками!

Улмекен тогда неприметно улыбнулась: муж говорил так, будто он один устанавливал здесь Советскую власть.

А он продолжал:

— Ох, как погляжу я на нашего сынка, так, ей-богу, завидки берут. Ему не видать того горя, той нужды, которую мы пережили. И не выпадет на его долю тех тягот, которые мы вынесли на своих плечах, кровь проливая за революцию, лежа студеными ночами на камнях Каратау. Вот подрастет он, поедет учиться в Москву. И будет ходить по улицам, где ходил его дедушка, Ленин... Ты видела, Улмекен, какая у нашего малыша голова? Прямо как у Ильича!

Взяв ребенка на руки, Айтжан нежно погладил его по редким волосикам:

— У Ленина, говорят, в детстве голова болышая была — да я и сам видел на фотографии, где он совсем еще маленький с кудряшками. А такой серьезный... В такой голове — сколько мудрых мыслей может уместиться! Не то что у нашего Жалмена: ростом с верблюда, а голова как у курицы.

И он смеялся, подкидывая сына на руках. Улмекен тоже смеялась, но тут же с укором останавливала мужа: негоже так говорить о человеке, с которым вместе работаешь.

Однако Айтжан был человек незлопамятный, отходчивый. И стоило появиться в их доме Жалмену, как Айтжан начинал разговаривать с ним с дружеским добродушием, пересыпая речь шутками, словно между ними никогда и не пробегала черная кошка и будто незадолго перед этим он не насмехался над батрачкомом.

Часто Айтжан и Улмекен вели такие беседы — он всегда и всем делился с женой, советовался с ней, в доме царило согласие и веселье.

Ей казалось, будто целая вечность прошла с тех пор, как она лишилась всего, что было ее счастьем. Бывало, ночами она не могла уснуть, и утром подушка была мокрая от слез. Одно утешение осталось у нее в жизни — сын. Стоило Улмекен взять его на руки, поцеловать в пухлые щеки, и боль, если не проходила, то притуплялась. Женщина старалась никому не показывать, как ей горько и одиноко, даже от ходжи скрывала свою душевную муку. Днем ей и некогда было раздумывать над своими бедами: ребенок, хозяйство... Лишь в редкие минуты отдыха да ночами она целиком отдавалась во власть воспоминаний — о муже, о былом своем счастье...

Вот как сейчас...

Вздохнув тяжело, Улмекен отошла от люльки и, преодолев усталость, принялась прибирать в комнате, стелить постель ходже, который вот-вот мог вернуться.

12

— Вам бумага.

Жиемурат, возвращавшийся вместе с аульным обозом с хлопкопункта, обернулся на голос. Рассыльный аксакала протягивал ему объемистый пакет. Перегнувшись с коня, Жиемурат взял его, надорвал, достал бумагу, но в темноте ничего не мог разглядеть.

Ехавший рядом с ним Жалмен попытался выяснить у рассыльного, что в бумаге, но рассыльный не знал ее содержания и только передал слова аксакала, просившего, чтобы Айхан и Дарменбай поскорей отправлялись на учебу.

— Темирбек! — Жиемурат повернулся к всаднику, следовавшему сзади. — Придется тебе поехать с ними в район.

Темирбек согласно кивнул. Они припустили коней и нагнали передние арбы обоза, тянувшегося по дороге от хлопкопункта в аул.

Арбы катились уже порожняком, крестьяне громко, оживленно переговаривались друг с другом, тут были и Садык, и Турганбек, и трусил на ослике ходжа, то и дело тыча ему в бок каной — остроконечной палкой — и нетерпеливо понукая:

— Хык! Хык! Быстрее!

Ослика он выпросил у старого Омирбека, чтобы отвезти на пункт хлопок Улмекен. Этот поступок вызвал у крестьян уважительное одобрение.

Доброта и заботливость ходжи пришлись по душе и Жиемурату. И сейчас, увидев ходжу в голове обоза, он направил к нему коня и, приблизившись, шутливо проговорил:

— Ага, может, скачки устроим: кто резвей — ваш ишак или наши кони?

— Э, где уж мне тягаться с вами, молодежью. Однако, если бы ишак принадлежал мне, я, пожалуй, попробовал бы... Еще неизвестно, кто был бы впереди!

— Ну, еще бы... ха-ха-ха!.. Ходжа у нас джигит — хоть куда. Ох-хо-хо! — расхохотался Жалмен. Смех его в чистом ночном воздухе разнесся далеко-далеко.

Темирбек сердито одернул Жалмена:

— Что ржешь?.. Радуешься — будто клад нашел.

— Что уж — нельзя и посмеяться? — обиделся батрачком.

— Надо знать — когда и над чем. Впрочем, что ж — давай, смейся! — в голосе Темирбека звучала угроза. — Ну? Что же ты замолчал?

Жалмен нахмурился. Разговоры и шутки вокруг них стихли. Чувствуя, что назревает ссора, Жиемурат хлестнул своего коня и кивком показал Жалмену и Темирбеку, чтобы они ехали за ним. Когда обоз остался позади, Жиемурат сказал Жалмену:

— Не к месту твой смех, Жалеке. Ты думаешь, все дураки, не понимают, в чей огород ты метил?

— Ну, ну, в чей же?

— Ты ведь смеялся над ходжой и Улмекен — не так, скажешь? Ходжа, мол, джигит хоть куда, еще и с молодой вдовой живет! Грязное предположение! Он с Улмекен вроде старшего брата, помогает ей от всего сердца — доброго, честного сердца. Не каждый способен, да и не каждый умеет поддержать слабого, дать кров бездомному, утешить плачущего. Ходжа и Улмекен — из таких людей. А ты своим двусмысленным смехом надумал тень на них бросить!