И все в ауле диву дались, когда Жиемурат завел мебель в своей комнате. Кое-кто даже поговаривал, будто теперь дом у Серкебая отберут под контору. Пока еще неизвестно, под какую, но это и неважно: раз появился стол — значит должна появиться и какая-нибудь официальная вывеска.

Скоро, однако, подобные пересуды прекратились. Все, кто заходил к Жиемурату, видели, что он за столом и работает, и ест, и иным это пришлось по душе: комната стала и уютней, и опрятней.

В тот день, когда Жиемурат, наконец, водворил стол в свою комнату, первым пришел поздравить его Жалмен. Дело было вечером. Жиемурат восседал на табурете, упершись грудью в край стола, и читал. Лампа, прикрытая бумагой, рассеивала ровный, мягкий свет. Жалмен, оглядевшись, хмыкнул: ничего не скажешь, аккуратный джигит!

— Товарищ Муратов, харма!

Жиемурат оторвался от книги, обернулся к вошедшему:

— О, Жалмен! Здравствуй. Что-то давно тебя не видать.

В последних словах заключался явный вопрос, но Жалмен пропустил его мимо ушей. Поздоровавшись с Жиемуратом за руку, он присел на свободный стул, и начал неторопливо рассказывать, как ездил по поручению председателя аулсовета в южные аулы собирать налоги и как помог некоторым крестьянам вырвать у прижимистых баев положенное им жалованье. Об этом он поведал как бы к слову, стараясь не подчеркивать свои заслуги. Потом спросил:

— Ну, а у тебя как дела?

Жиемурат, щурясь, довольно потер ладони:

— Неплохо, братец. Совсем неплохо. На днях отправляем Айхан и Дарменбая на учебу. Готовится к отъезду и Шамурат.

— Рад, что и мне удалось этому поспособствовать. Помнишь, как пришлось уламывать Серкебая, а? Все-таки, слава богу, ко мне еще прислушиваются.

— Не скромничай, у тебя немалый авторитет! Спасибо тебе за помощь. А вот Дарменбай уезжает, так сказать, с музыкой.

— Что такое? — всполошился Жалмен.

— Да жена его ни с того ни с сего расшумелась. Не хочет отпускать своего благоверного, да и все тут. Я вот думаю: не подбил ли ее кто на это?

— Кому бы это могло понадобиться? — Жалмен оперся подбородком о рукоятку камчи, которую держал в руках, и пристально посмотрел на Жиемурата. — Сам-то... подозреваешь кого-нибудь?

— Да нет... Это только предположение.

Жалмен с едва заметным облегчением расправил плечи. И тут же нахмурился:

— А тебе не приходило в голову... Может, это Дарменбай мутит воду? Сам ехать не хочет, а сваливает на жену.

— Почему же не хочет? Он согласился.

— А, ты его не знаешь. Согласится, а потом на попятную. Решит, да тут же и перерешит. С ним это частенько бывает.

— Н-ну... не знаю, не знаю.

Из комнаты, где жила семья Серкебая, шел запах подогретого масла: там готовили еду. Доносились приглушенные голоса — еще когда Жалмен проходил к Жиемурату, он заметил у хозяев нового человека.

— У Серкебая-ага что, гости? — спросил Жалмен.

— Вроде того. Один ходжа забрел.

Жалмен брезгливо поморщился:

— И когда у нас переведутся эти попрошайки! Ведь у иного мошна трещит от денег, а он все руку тянет за подаянием. Ох, уж эти божьи люди! — он испытующе глянул на Жиемурата. — А ты видел этого гостя?

— Даже потолковал с ним. Бедняге действительно не повезло. Всю жизнь из нужды не вылезал: он ведь из бедняков. А когда на его аул холера напала, так унесла с собой и жену, и детей.

Жалмен задумался, постукивая рукояткой камчи по голенищу сапога, брови у него сошлись к переносице. Но поймав на себе выжидательный взгляд Жиемурата, он спохватился и поспешил перевести разговор на другое:

— Как Давлетбай? Помогает тебе?

— Парень толковый, старательный. Он готовит Шамурата к поступлению на курсы трактористов. А сам готовится в партию. Мы думаем принять его кандидатом.

— Дело. Не подведет?

— Я в него верю.

В это время дверь бесшумно приоткрылась и вошел незнакомый молодой джигит.

— Кто тут товарищ Муратов?

Жиемурат поднялся:

— Я.

— Вам пакет. Из района.

Джигит вручил Жиемурату большой белый конверт и, попрощавшись, удалился.

Жиемурат распечатал конверт и углубился в чтение. Жалмен неторопливо спросил:

— Что пишут?

— Ой бой! — Жиемурат сокрушенно покачал головой. — Не тем я, выходит, занимался!

Он положил письмо на стол и принялся объяснять:

— Понимаешь, райком партии требует, чтобы мы, в первую очередь, обеспечили полностью сдачу хлопка. Чтобы весь хлопок был убран и сдан, до последней коробочки!

— Что ж, законное требование.

— Вот. — Жиемурат взял со стола письмо. — Видишь, что пишут? «Вы обязаны добиться, чтобы ни одного хлопкового семечка не оставалось ни в поле, ни в крестьянских домах». Как с этим обстоят дела, не знаешь?

— Хлопка в поле еще много.

— Так... Загляни ко мне завтра утром. Пройдемся по полям.

* * *

Хлопок начали собирать уже давно, но крестьяне не успевали с уборкой, и коробочки еще белели на ветвях хлопчатника, а иные осыпались на землю. Особенно много их валялось на дорогах, в колеях от колес арбы.

Жиемурат, подняв с земли целую горсть жалких, раздавленных комочков, тяжело вздохнул:

— Эх-хе! Сколько на тебя труда тратят, трясутся над каждым семечком, холят, выхаживают... А после ты вон где оказываешься: в пыли, под ногами!

— Э, товарищ Муратов, это еще что! Ты многого не видел. Как говорится, больше ходишь — больше видишь. — Жалмен тоже нагнулся и выхватил из-под ног несколько грязных коробочек. — Ты смотри... Ну, и народ!

— Да, потери хлопка большие, — с горечью сказал Жиемурат. — Но мы не должны их допускать! Это же народный труд и народное богатство пущены на ветер!

— Да за всем не усмотришь. Управиться с уборкой — дело нелегкое.

— Для единоличника. Для крестьянина-одиночки! Потому-то мы так ратуем за колхозы.

Они прошли по междурядьям. Издалека поле казалось сплошь белым от хлопка. Но, вступив на поле, Жиемурат увидел, что урожай не так-то уж богат: на лучших кустах хлопчатника подрагивало под ветром лишь по пять, по шесть раскрывшихся коробочек. Само поле являло собой удручающее зрелище: большое, танапов в пять, оно не было поделено на квадраты, и хлопок сеяли как попало, не длинными ровными рядами, с глубокими междурядьями, с ок-арыками, а беспорядочно, словно джугару. Сплошной посев. И сплошной полив. Откуда тут было взяться доброму урожаю?

Жиемурат, поглядывая по сторонам, сокрушенно мотал головой: худо, ой, худо. Но он понимал, что уже ничего нельзя было сделать, чтобы исправить положение: поздно.

Лучи солнца, отражаясь от белой хлопковой ряби, резали глаза. Все же Жиемурат заметил, как в дальнем конце поля из зарослей хлопчатника вынырнула и снова исчезла чья-то голова. А неподалеку виднелось алое пятно: женщина в красном платье.

Жиемурат и Жалмен направились к участку, где шла уборка хлопка. Работали мужчина, пожилой, с густой, начинающей седеть бородой, и молодая девушка. У мужчины, казалось, икры ног прилипли к заду: он обрывал коробочки, передвигаясь от куста к кусту... на коленях...

— Эй, Садык-ага! — еще издали крикнул Жалмен. — Ты что это ползком-то хлопок собираешь?

Мужчина поднялся, держась правой рукой за поясницу. Шагнув к мешку, ссыпал в него из подола чекменя собранный хлопок.

Жиемурат, приблизясь, обменялся с крестьянином крепким и в то же время почтительным рукопожатием, чем доставил ему явное удовольствие.

Девушка в красном платье, бросив в их сторону быстрый взгляд, тут же отвернулась, и руки ее снова замелькали над кустами хлопчатника — она, казалось, не обращала внимания на пришедших. На минуту она распрямилась, разминая затекшие плечи, сладко потянулась.

Жалмен кивнул на нее Жиемурату:

— Видал, товарищ Муратов? Вон какие сборщицы будут у нас в колхозе!

Сердце Жиемурата словно обдало теплой волной: молодец батрачком, он уже видит в сегодняшних крестьянах завтрашних колхозников!