Он постоял перед окном, что-то прикидывая, потом повернулся к товарищам:

— Как хотите, братцы, а я пошел.

— Куда торопишься? — с укоризной сказал Жалмен. — Ну, ушел — вернется же! Обождем.

Но уговорить Дарменбая не удалось, он, набычившись, шагнул к двери.

Оставшиеся расположились на кошме вокруг Жалмена, подложившего под локоть побольше подушек и возлежавшего на них с явным наслаждением.

Джигиты пришли сюда потолковать с Жиемуратом, но, судя по всему, их вполне устраивало общество Айхан. Они уставились на девушку жадными взглядами — как волки на ягненка.

Айхан хлопотала у очага. Разожгла огонь, поставила на него кумган с водой. И все — молча, с опущенными глазами.

Только с Дарменбаем она и перебросилась короткими репликами, а после словно воды в рот набрала. И как ни пытались гости разговорить ее, чтобы полюбоваться ее белыми, ровными, как жемчуг, зубами, им не удалось выжать из нее ни словечка.

Пока она готовила чай, джигиты не отрывали от нее горящих глаз: их волновала и родинка на ее светлом лице, и черные, как смоль, длинные, чуть не до пят, косы, — когда девушка нагибалась, они падали на пол, и она отбрасывала их за спину.

Даже Жалмен загляделся на молодую хозяйку — хоть он был уже в годах, но не утерял еще охоты к любовным увлечениям. Обычно бойкий на язык, он сейчас утратил дар речи — восхищенный юной красотой Айхан. Временами он исподтишка косился на товарищей, проверяя, какое впечатление на них произвела девушка.

Один из джигитов, круглолицый, с бледно-серыми, по-овечьи выпуклыми глазами, восседал на кошме с важным видом, напыжившись, заносчиво задрав лохматую голову, и жадным взглядом следил за каждым шагом Айхан. Когда она наклонялась к огню и лицо ее жарко разрумянивалось, он от волнения громко сглатывал слюну и начинал беспокойно ерзать на месте. Она выходила из комнаты — он тянул вслед ей толстую шею. Стоило ему перехватить чужой алчный взор, устремленный на девушку, как в зрачках его вспыхивал недобрый, ревнивый огонек. Однако он изо всех сил старался не выдать обуревавшие его чувства.

Жалмен, от которого ничего не ускользало, приметил его беспокойство и, дабы отвлечь от девушки, спросил:

— Отеген, не знаешь, куда это Дарменбай так спешил?

— Может, дела у него. Бог его знает! — рассеянно ответил Отеген и снова уставился на Айхан.

Разговор не клеился.

Айхан, хотя и видела это, стеснялась прийти джигитам на помощь. Взор ее по-прежнему был потуплен, лишь изредка она как-то выжидающе поглядывала на Давлетбая, сидевшего ближе к двери, словно желая, чтобы он заговорил. Но и он молчал, равнодушно посматривая по сторонам.

Пожалуй, лишь Давлетбай не обращал внимания на Айхан и даже не примечал обращенных на нее жадных взглядов. Он откровенно скучал и, видно, жалел, что не ушел вместе с Дарменбаем — теперь же ему казалось неудобным оставить товарищей. Порой он лениво потягивался и менял позу, потом, томясь, прилег на подушку.

Вдруг он заметил лежавшую на столике газету и обратился к хозяйке:

— Айхан, можно взять?

Айхан вместо ответа протянула ему газету.

Давлетбай развернул лист и углубился в чтение. Теперь, найдя себе занятие, он уже не сидел, как на иголках. Окружающие ему не мешали — их, казалось, ничего не интересовало, кроме Айхан.

Тем временем вскипел чай, Айхан разлила его по чайникам и поставила их на дастархан, где уже лежали лепешки и сахар.

Джигиты принялись переливать чай из чайников в пиалы и обратно — чтобы он заварился покруче, лишь Давлетбай даже не пошевелился: сидел, заслонясь от всех газетой.

— Эй! — окликнул его Жалмен. — Бери свой чайник! Зря что ли, наша Айхан старалась?

Давлетбай, опустив газету, сердито взглянул на него и снова впился в газетные строчки.

Но Жалмен не оставлял его в покое:

— Может, расскажешь всем, что там пишут?

— Это можно, — Давлетбай пробежал глазами по одной из заметок. — Вот, к примеру... Многие аулы вокруг Турткуля уже объединились в колхозы.

— Так! — то ли одобрительно, то ли просто подтверждающе кивнул Жалмен. — Колхозов, значит, у нас все больше. Растут, как колючки в пустыне.

Кто-то с места подал голос:

— А когда же мы-то объединимся?

Давлетбай раскрыл было рот, чтобы ответить, но его опередил Отеген:

— Тебе что, больше всех надо? Не трогают тебя — ну и помалкивай.

— Это почему же — помалкивать? — возмутился Давлетбай.

— А потому, что не наша это забота.

— Врешь! Как раз наша! Колхозы-то для кого? Для нас, крестьян. Кому от них выгода? Нам.

— Э, пусть душа болит у тех, кого к нам из района присылают.

— А мы — в сторонку? Тогда приезжим туговато придется, одним-то. Не поднять им такого воза!

— Ну, и бог с ними. Нам-то что?

Спор разгорался, и присутствие Айхан лишь подливало масло в огонь.

Отеген злился, и не только потому, что его позиция встретила отпор. Ему казалось, будто Давлетбай, горячо ему возражая, хочет выставить его дураком перед девушкой.

А Жалмен не останавливал их, наоборот, молчаливо поощрял: пусть ссорятся, зато сам он рядом с ними выглядит таким спокойным, сдержанным, а девушкам по душе мужская выдержка.

Лишь к искреннему пылу Давлетбая не примешивались никакие побочные чувства.

При Айхан Отеген не решался прекратить спор — не дай бог, еще подумает, что он пошел на попятную перед Давлетбаем. Но как только девушка вышла, он заявил:

— Хватит, успеем еще поспорить. Давайте-ка чай пить.

— И то верно, — поддержал его Жалмен. — Такая красавица нас чаем угощает, а мы еще будем друг на дружку наскакивать, как петухи! О колхозе как-нибудь после потолкуем.

Давлетбай пожал плечами:

— Ты же сам просил...

— Хе, я же не насчет колхозов хотел узнать. Думал: ты в газете вычитал про красивых девушек. Или там только про джигитов пишут?

Жалмен, наверно, и еще распространялся бы на эту тему, но появление Айхан заставило его умолкнуть.

Забрав с дастархана пустые чайники, Айхан хотела было вновь их наполнить, но Отеген, положив ладонь на крышку своего чайника, взмолился:

— Хватит, сестренка! Лопнем!

Поняв его слова так, что чаепитие закончено и можно покинуть этот дом, Давлетбай вздохнул с облегчением и собрался было уже подняться. Отеген остановил его повелительным жестом:

— Ты куда? Погоди!

Давлетбай снова уселся на кошме, а Отеген продолжал:

— Забыл обычай? Без приветствия — не заходят, без разрешения — не уходят.

Он ждал, что Жалмен произнесет жуап — прощальные слова, но убедившись, что тот и не помышляет об этом, сам принялся раскручивать, как чалму, длинный-предлинный жуап.

Давлетбай, наконец, потерял терпение, он встал, бросил с усмешкой:

— Ты, гляжу, до утра со своим жуапом не расстанешься. Что до меня — я пошел. Товарища Муратова нам, видно, не дождаться.

Поневоле пришлось подняться и остальным.

Когда они, идя по аулу, поравнялись с участком, засеянным джугарой, на дорогу вышла курица с целой армией цыплят. Приметив на земле сломанную ветром метелку джугары, она громко закудахтала, сзывая свой выводок, и цыплята, накинувшись на джугару, принялись жадно клевать зерна.

Жалмен рукой показал на наседку с выводком:

— Видали, как мамаша ими верховодит, учит добывать себе пищу? Вот и я, по долгу старшего, должен учить вас, как надо держаться настоящему джигиту. Да вы разве меня слушаетесь! Как вы вели себя перед девушкой? Стыд и срам! Одни сцепились, словно бодливые бараны, другие глаза на нее вылупили!

Давлетбай равнодушно выслушал ворчливую отповедь Жалмена и вскоре отделился от всех, свернув в сторону.

Отеген проводил его злобным взглядом: ведь последнее слово осталось за Давлетбаем, осадившим его при девушке. Задать бы ему жару, поставить на место!.. Да поздно — он уже далеко!

И Отеген только скрипнул зубами в бессильной ярости.

Оглядев пренебрежительно своих спутников, Жалмен махнул рукой:

— Эх! Тоже мне, джигиты...