В ней привлекали открытость и щедрость. Если не было возможности угодить гостю, то она так об этом и говорила, не стыдясь бедности. Но уж зато всем, что имелось в доме, готова была поделиться с первым встречным. Она ничего не жалела для других — ни угощения, ни сердечного тепла.

По темпераменту же она была полной противоположностью мужу: трудно было ее рассердить, обидеть, она обладала завидным хладнокровием и уравновешенностью.

Муж ценил в ней это и не вмешивался в ее домашние дела.

Жена Дарменбая. Как говорили, она была вспыльчива и неряшлива. В доме у нее царили неуют и беспорядок — даже сама хозяйка не сразу могла найти нужную ей вещь.

Когда она сердилась, то ей ничего не стоило швырнуть в сердцах на пол чашку, а то и казан.

Однажды, когда у Дарменбая были гости и среди них Багров, хозяйка при всех ни с того ни с сего отколотила трехлетнего сына. Малыш заливался слезами, а гости чувствовали себя неловко: хозяйка словно продемонстрировала перед ними — и для них — свою раздраженность и неприязнь.

Она ни с кем не считалась — кроме собственного настроения и капризов.

Жена Темирбека. О ней ни Багров, ни другие не могли сказать ничего определенного. Молодая. Старательная. Вот, вроде, и все...

* * *

«На ком же остановить свой выбор? — ломал голову Жиемурат. — Ну, Дарменбай отпадает, это ясно. С такой хозяйкой не уживешься. Значит — Айтжан или Темирбек. У Айтжана хозяйка — чистый клад. Зато сам Айтжан далеко не сокровище, с ним придется все время быть начеку. Мало радости — то и дело ввязываться в споры и стычки. Темирбек... Бог его знает, что это за семья. Тут вполне применима мудрая поговорка: прежде чем войти в дом, подумай, как из него выйти...»

Жиемурат устал от этих раздумий. К концу пути он утерял всю свою бодрость. И уже медленно брел по дороге, не оглядываясь по сторонам, озабоченно морща лоб.

К аулу он подошел, когда солнце уже садилось, заливая западный край неба алой краской.

Все-таки он решил постучаться в двери Айтжана. Уж очень все расхваливали его жену. Главное — поладить с хозяйкой, а уж с хозяином они как-нибудь договорятся. Все же — мужчины. Надо будет у первого же встречного спросить, где дом Айтжана.

Едва Жиемурат вступил на аульную улицу, как до него донесся отчаянный крик, громкие, пронизывающие душу рыданья. У него похолодело на сердце от недоброго предчувствия.

Возле одной из юрт толпились люди. Циновка, обычно закрывавшая вход, была поднята. Мужчины и женщины, с надрывными стенаньями, входили в юрту, выходили из нее. Только и слышалось: «Уай, уай!» (это мужчины) и «Вай-вай!» (это женщины).

Толпа все росла. Людской ручей, текущий в юрту и из юрты, казался нескончаемым. Крики сливались в один непрерывный вопль.

Когда Жиемурат приблизился к юрте, то увидел, что несколько мужчин готовятся зарезать корову: одни туго связали ей ноги и повалили на бок, другие точили о штанины большие ножи. Женщины несли в юрту скатерти с приношениями.

Сомнений быть не могло: в юрте — покойник.

«Не вовремя я заявился», — с огорчением подумал Жиемурат.

Да, вот как оно получается... Еще недавно он радовался ясному дню и щедрым солнечным лучам и верил в счастливый исход своего пути. А попал — прямо на похороны.

Дети, равнодушные к происходящему, с веселым шумом стайками носились вокруг юрты. Заметив Жиемурата, от толпы отделился рослый мужчина с лицом в рыжих веснушках и редкой бородой.

Непонятно было, за кого он принял Жиемурата: то ли за одного из близких покойного, поскольку Жиемурат остановился возле юрты, где случилось несчастье, то ли за случайного прохожего, гостя издалека. Во всяком случае, он вежливо поздоровался с Жиемуратом за руку и спросил — откуда тот идет и куда.

Жиемурат ответил вопросом на вопрос:

— Не скажете, где здесь дом Айтжана?

Мужчина пытливо глянул на Жиемурата.

— Айтжана? — он помедлил, потом спросил осторожно: — А кем он вам приходится?

— Так. Знаю его. Думал зайти к нему, поговорить.

Жиемурату показалось, что мужчина что-то старается скрыть от него: вел он себя как-то странно.

Словно угадав мысли пришельца, тот поспешил объяснить:

— Айтжана нет в ауле, он с женой уехал вчера в гости и еще не вернулся. А ты, гляжу, притомился... Побудь пока у меня. А там и Айтжан объявится. Хм...

Он смотрел на Жиемурата с непонятным сочувствием, говорил с длинными паузами, словно обдумывая каждое слово, и опять в душе Жиемурата зашевелились неясные подозрения. Однако ему ничего не оставалось, как последовать за мужчиной: ведь он гость в ауле и обязан подчиняться хозяевам.

По дороге Жиемурат спросил:

— В той юрте кто-то умер?

— Ну, умер, — почему-то сердито буркнул его спутник.

— Я иду в ваш дом — не мешало бы нам познакомиться друг с другом. Меня зовут Жиемурат. А вас?

— Мое имя — Серкебай.

После этого они долго шли молча. Лицо Серкебая сохраняло мрачное выражение, и Жиемурат решил, что это близкий родственник покойного. К тому же он знал, что во время похорон или торжественных тоев гостями обычно занимаются люди, особенно близкие виновникам скорби или торжества.

— Покойный — молодой или старик? — не удержался он от вопроса.

Серкебай вздохнул:

— Совсем молодой...

Жиемурат хотел еще о чем-то спросить, но прикусил язык, вспомнив, что обычай не допускает в такие минуты излишнего любопытства. Он шагал за Серкебаем, разделяя в душе его скорбь.

Они быстро дошли до дома Серкебая, и хозяин провел Жиемурата во внутреннюю комнату. Позвав жену, пожилую женщину в белом платке, он велел ей позаботиться о госте: напоить его чаем, поставить казан.

Потом Серкебай ушел.

«Ему, видимо, приходится принимать людей, прибывших на похороны, размещать их по домам, помогать семье покойного», — решил Жиемурат.

Жена Серкебая постелила гостю кошму. Жиемурат сел, молча наблюдая, как хлопочет хозяйка: она наполнила водой кумган и водворила его на очаг, налила из пустой тыквы воды в казан, ушла, вернулась, помешала в очаге головешки, снова ушла. Жиемурат не отвлекал ее, хотя у него и вертелся на языке мучавший его вопрос... Лишь когда чай начал закипать и хозяйка присела у очага на корточки, Жиемурат обратился к ней:

— Женге, кто у вас умер?

— Ой, ой! — женщина закрыла лицо ладонями и покачала, головой. — Такая беда, такая беда!.. Какой хороший был человек...

— Кто же это?

— Мы звали его «большевой».

Жиемурат непонимающе пожал плечами. Женщина, перехватив его недоумевающий взгляд, пояснила:

— Это муж нашей Улмекен.

Она сказала это так, как будто гость знал всех в ауле — от мала до велика.

Но об Улмекен-то Жиемурат слышал, и даже совсем недавно думал о ней как о будущей своей хозяйке! Поэтому при словах жены Серкебая он чуть не выронил из рук пиалу с горячим чаем и некоторое время смотрел на женщину, не в силах вымолвить ни слова: так потрясла его сообщенная ею страшная весть.

Не веря своим ушам, он переспросил:

— Муж Улмекен? Вы говорите об Айтжане? Об Айтжане-большевике?

— О ком же еще? У Улмекен один муж. Ой, бедная Улмекен!.. Бедная Улмекен!..

Она заплакала, а Жиемурат словно оцепенел от неожиданности, он бессмысленно глядел перед собой, и пиала с чаем, которую он забыл поставить на кошму, дымилась в его руках.

В это время в комнату вошел Серкебай, и Жиемурат, будто очнувшись от дурного сна, резко повернулся к нему:

— Серкебай-ага! Оказывается, это Айтжан умер?

— Да, братец, Айтжан... Славный был парень — душа нараспашку!

— Что же вы мне сразу не сказали?

— Не хотел тебя огорчать — с дороги. Вот и решил привести к себе, чтобы ты отдохнул, набрался силенок, а уж потом услышал тяжкую весть. Ты и правда родня ему?

Жиемурат, пропустив этот вопрос мимо ушей, сам спросил:

— Он что, болел?