— А что про тебя? Зла ты им никакого не сделала, коней не крала: А будут кумушки по-за углами небылицы плести, так ты плюнь! Плюнь, и все!

Нурзада разрыдалась.

— Если б ты понимал... Хоть в воду бросайся, хоть...

— Ну, знаешь, ты эти глупости брось! — поднялся, строго, даже резко, оборвал Нурзаду Александр. — Я к тебе... Говорил ведь: люблю я тебя! Если и ты, тогда... Любишь?

— Ой, нельзя мне такие слова! Это только бесстыжие такие слова говорят!

— Ну, как мне с тобой? А про то, что жениться на тебе, как о счастье, мечтаю, про это можно сказать?

— Нет, нельзя, — сквозь горючие слезы слабо улыбнулась Нурзада.

— Ладно, сватов пришлю, калым, как положено... Так?

— Так можно. Только отец все равно за тебя не отдаст — бог у тебя другой...

— Ну, за богом дело не станет: перекрещусь в мусульманскую веру — и вся недолга.

— Тебе бы только шутить, а я... Эх, кто бы мне добрый совет дал... — вздохнула девушка.

— К Джумагуль иди. Знаешь ее? Только сегодня приехала, у аксакала жить будет. Она тебя спрашивала, потолковать о чем-то хотела. Пойдешь?

Не сразу согласилась Нурзада идти к Джумагуль — и не помнит та ее вовсе, и с чего это вдруг перед чужим человеком душу свою раскрывать будет? Но Александр убедил.

Ни тогда, ни потом не узнал Александр, о чем говорили на следующий день Джумагуль и Нурзада. Видел только, что после этой беседы вышла девушка из туребаевой кибитки с успокоенным, просветлевшим лицом. Он не решился на людях к ней подойти — таков уж обычай, но позже, оказавшись один на один с Джумагуль, спросил осторожно:

— С девушкой этой, дочерью Калия, надумали что?

— Надумали. Уедет отсюда.

У Александра вытянулось лицо, немой вопрос застыл в глазах.

— Учиться поедет.

— А я? — с беспокойством спросил Мэтэсэ-джигит.

— Будете ждать!.. Или за ней поедете — как порешите.

— Да-а. Насоветовали, — задумался Александр.

Заходила Нурзада и к Ембергенову, который расспрашивал ее о событиях на канале. Но что могла прибавить она к словам Александра — одними глазами смотрели.

Вечером в кибитке Туребая собралось много народу. Пили чай, вспоминали былое, расспрашивали гостей из Чимбая, правда ли, что был такой случай, когда сам Ленин посылал рыбакам Арала мактуб, в котором просил их выловить побольше рыбы для голодных рабочих и дехкан, и как понять такую молву, будто скоро в каждой юрте и кибитке будет сиять свое солнце, и верно ли, что приближается век, когда каждый, чего душа пожелает, то и получит?

К Джумагуль подошла Бибиайым, шепнула:

— Улман тебя спрашивает. Выйдешь?

— Улман?

— Жена Ходжанияза, не помнишь?

Всего несколько раз доводилось Джумагуль встречаться с Улман, и все, что помнит она, — выражение испуга и покорности на землистом лице, и еще — багровый рубец под глазом. Улман сторонилась людей, всегда была замкнутой, молчаливой, а тут вдруг сама...

Джумагуль вышла во двор. Если б не сказала Бибиайым, кто эта женщина, ни за что б не признала — за несколько лет из молодки во что превратилась! Морщины, рот ввалился, будто у дряхлой старухи, подбородок куриной гузкой торчал. Только багровый рубец, что под глазом, и остался от прежней Улман.

— Здравствуй!

Улман опустила на землю дочку, которую держала на руках, коснулась плеча Джумагуль.

— Здравствуй, сестра.

— Пойдем в дом.

— Людей много, а мне бы...

— Ладно... Тоже твоя? — указала Джумагуль на присевшую поодаль девочку.

— Наша.

Джумагуль увела Улман и детей в низкую комнатку, прилепившуюся к кибитке Туребая, — сколько дней и ночей вместе с Санем и Айкыз провела она под этой крышей!

— Слыхала, большим человеком стала — главной заступницей женщин. Вот и пришла к тебе в ноги кланяться: защити меня ради аллаха!

— От кого защитить?

— Да простит меня бог, от того, кто сам должен бы меня защитить, — от мужа.

Много слышала Джумагуль о женских страданиях, многое на себе испытала, но то, что поведала ей Улман, превосходило все.

В тот вечер в доме у них собралось много мужчин — такое случалось не редко. Ели, пили, затем, как обычно, пошли в ход карты. Улман уже знала: если муж напевает, значит, ему везет, значит, ночью, когда гости уйдут, он ее растолкает и скажет, что трефовый король кроет трефовую даму. Если ж раздавалось покашливание, значит, карта не шла, муж проигрывал, и, тогда, значит, Улман не досчитается утром еще одного зуба.

На этот раз муж покашливал.

Улман уложила детей, плотно прикрыла дверь — зачем детям знать, отчего выпадают у матери зубы...

Ходжанияз разбудил ее уже где-то под утро. Не удивилась — привычно. С тягучей, унылой тоской открыла глаза и — ахнула: рядом с мужем стоял один из гостей, безусый, конопатый старик.

— Эй, Улман! Да проснись ты, корова! — пнул ее Ходжанияз носком сапога. — Будешь теперь женой этого...

Улман таращила глаза, не соображая, о чем это толкует ей муж. Растолковал:

— Проклятье! Ну, хоть ты тресни — не везет! Думал, ты меня выручишь, поставил на карту — опять перебор!.. Так ты уж давай, собирайся, с ним пойдешь.

— Куда собираться? Куда я пойду?

— Куда поведет, туда и пойдешь, — на то он и муж.

— Оставьте меня! Уйдите! Я никуда не пойду! — истерично закричала Улман и потянула на себя одеяло. — Лучше убейте!

— Не могу. Игра — сама должна понимать! — дело чести: продул — отдавай! Как же иначе?!

Улман сорвалась с постели и в чем была метнулась в комнату, где спали дети, усилием отчаяния и страха сдвинула к двери тяжелый сундук, разбудила детей.

— Да пойми ты, дура, кому ты нужна? — продолжал из-за двери увещевать Ходжанияз. — Пробудешь у него два-три дня, он с тобой разведется, вернешься домой. Ну!

— Уйдите! Буду кричать! Весь аул разбужу! Все людям открою!

— Я тебе открою! — пригрозил Ходжанияз, но рваться в двери больше не стал — видно, конопатый старик утащил его обратно к картежному столику.

Улман собралась, одела детей и, выждав подходящий момент, бежала из дому.

...Молча, внимательно выслушала Джумагуль исповедь жены батрачкома. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Спросила глухим ровным голосом:

— Чего же ты хочешь?

— Спасите!..

— Спасение одно — иди к людям!

Улман всполошилась:

— Не могу, сестра, не могу! Узнают — что с ним сделают! А дети — сироты на всю жизнь?..

— Лучше уж сиротами, чем с таким вот отцом! А другого спасения нет — к людям!

— Я подумаю... Подумаю я... — нерешительно откликнулась жена батрачкома.

— Надумаешь — приходи на собрание...

Собрание состоялось на следующий день. Вечером в дневнике Джумагуль появилась новая запись.

«Началось с разговора о событиях «пожарной» ночи. Сошлись на одном: восстановить в короткие сроки разрушенную мастерскую, отремонтировать комнаты, где находилась школа, возобновить занятия, обязать всех родителей, у которых есть дети младшего возраста, отправить их в школу, часть юношей и девушек поедет заниматься в Турткуль. В их числе Нурзада — дочь Калия. По примеру Чимбая договорились организовать у себя детские ясли и сад. А чтобы ночи такой никогда больше не повторилось, решили создать отряд самообороны.

Скандал разыгрался уже под конец. Один из батраков, работающих на Дуйсенбая, потребовал, чтоб батрачком отчитался перед собранием — на каких условиях договора заключает, чьи интересы блюдет, когда устанавливает такую низкую оплату рабочего дня, — батраков или бая? Батрака поддержали. Пришлось Ходжаниязу держать ответ перед людьми. Юлил, изворачивался, вконец изолгался. И тут — боже ты мой, как я обрадовалась! — откуда-то сзади, из темного угла голос Улман. Если бы не люди, убил бы ее там Ходжанияз, как зверь разодрал! А Улман — молодец! Конечно, я понимаю и ее волнение и слезы ее. Но ничего — теперь ей будет легче, она еще найдет себя.

Сначала она заговорила о своих семейных делах, а он ей — «Лжешь!», «С ума сошла!», «Не верьте ей, люди!». Одним словом, сам заставил ее все до конца рассказать. «А то, что зерно вы с баем, как воры, ночью таскали — тоже вранье? !», «А юрту новую бай вам поставил просто за так?!», «А на какие деньги каждую ночь в карты играете? Не на те, которые дали вам, чтоб плуги, бороны, сеялки из мастерской в ту ночь вывезли да где-то припрятали? Сама слышала, как договаривались!» Такая тишина в чайхане наступила — писк комара слышно. А потом крик, свист, топот. Ходжанияз, конечно, от всего отпирается: не брал, не видел, не знаю. Ну, тут уж пускай Оракбай отношения с ним выясняет. Из батрачкомов, понятное дело, Ходжанияза долой. Кто новым будет? И тут с замиранием сердца я предложила: Бибиайым!.. Вот так и появилась в нашем округе первая женщина-батрачком.