— Бог дал рот, бог даст и пищу, а за байским скотом больше ходить не будешь, — сказала Санем, когда дочь, выговорившись, притихла. — У меня до сих пор звучат в ушах слова, сказанные этой скверной, злой бабой.

Теперь они лежали молча, думая каждая о своем.

— Ты спишь, мама? — спросила Джумагуль, приподнявшись на локте.

— Нет, доченька.

— Мама, неужели и я, как Бибигуль, буду кому-нибудь продана?

Санем заговорила горячо, убежденно, как о чем-то давно продуманном и выстраданном:

— Пока я жива, пусть даже пойду побираться, никогда не отдам тебя замуж за того, у кого ты будешь проливать слезы. Пусть пропадут пропадом эти богачи! Если бай с баем будут сватами, между их домами кони скачут. Если бедняк с бедняком сватаются, друг к другу с сумой ходить будут. Если бай с бедняком сватами станут, между ними только злые волки бегают. Я выдам тебя за равного нам человека, за бедняка, потому что, девочка моя, богатство — это грязь души. Что я знала в своей жизни хорошего, выйдя замуж за бая? Чего тут говорить — сама видишь...

До полуночи текла под прокопченной крышей тихая, сокровенная беседа. Они сами не заметили, когда пришел сон. Но на утро следующего дня Джумагуль не пошла уже пасти байское стадо.

3

Придумав какой-то повод, Бибигуль убежала из дому, чтобы в последний раз поговорить с подругой.

— В будущую среду меня заберут в жены, — упавшим голосом сообщила она Джумагуль и, обернувшись к Санем, спросила со слезами в голосе: — Что мне делать, тетушка? Как мне теперь жить?..

— Что же делать, девочка моя? Всех нас, женщин, раньше или позже выдают замуж. Грех роптать на судьбу, — успокоительно произнесла Санем. Но сказать ей хотелось совсем другое, ей хотелось рассказать Бибигуль историю своей собственной жизни — год за годом, день за днем. Поведать ей о растоптанных мечтах и поруганных надеждах. О несбывшихся девических думах, о горечи любви и вдовьем позоре. Обо всех несчастьях и испытаниях, которыми так щедро наградила их жизнь. Пусть бы печальная судьба Санем послужила уроком этому юному деревцу. Но разве не знает обо всем этом мать Бибигуль? Знает, но молчит. Зачем же понапрасну бередить дурными пророчествами чистое девичье сердце? Ведь все равно ничего не изменишь, ничем не поможешь... А там — кто знает — быть может, у Бибигуль все сложится лучше, чище, счастливей... Но нет, в это Санем не верила. Она ясно видела, что ждет эту девочку за порогом байского дома. Видела и молчала.

— Ну, если уж так суждено, — вскинула голову Бибигуль, не умевшая долго грустить и терзаться, — приходите на свадьбу, посмотрим, какого там жениха послал мне аллах.

Но пришла среда, а Джумагуль никто не пригласил на свадьбу. Она даже немного обиделась на Бибигуль, хотя скоро поняла, что та не виновата — разве ж у нее, бедняги, есть какие-нибудь права? Впрочем, это даже к лучшему, что не пригласили, утешила себя Джумагуль, — ведь для того, чтобы идти на свадьбу, нужно иметь наряд. А где Джумагуль его взять? Все, что оставалось у них, давно уже выменяно на хлеб.

И все-таки сердце не давало покоя. Сидя дома, она слышала, как по аулу со звонким смехом и песнями гуляли парни и девушки. Джумагуль то подходила к двери, то возвращалась снова. Понимая состояние дочери, Санем сказала:

— Не горюй. Когда-нибудь и для тебя взойдет счастливая заря и птица радости сядет тебе на руку.

Но Джумагуль уже убедилась: птица радости — существо ненадежное, привередливое, и угадать ее полет так же трудно, как трудно предсказать будущее. Каким-то оно явится для девушки? В шелковом халате беззубого муллы? Или в бедняцкой одежде молодого статного парня?

Погасив коптилку, Санем и Джумагуль лежали в полутьме, думая каждая о своем.

В дверь постучали:

— Тетя Санем. Бай велит вам с дочерью идти на двор. Есть работа.

— Где спор, там и мулла готов, а где работа, там уж наша забота, — роптала Санем, подымаясь с постели. — И ночью не даст отдохнуть... Пойдем, дочка.

Несмотря на то что шел последний месяц весны, аул еще не вышел из зимовок. Юрты одни богаче, другие победней, тесно жались друг к другу, будто стадо, застигнутое холодами. Особняком стояла лишь большая и высокая юрта Кутымбая, покрытая яркими кошмами. В эту юрту обслуживать гостей и послали Джумагуль распорядители свадьбы.

Она вошла в юрту, низко склонив голову, не смея поднять глаз или проронить слово. Присев на корточки, начала осторожно поправлять огонь в очаге, подкладывать сухие ветки саксаула. По голосам, то хриплым и басовитым, то громким, то гнусавым, она определила, что в юрте несколько мужчин. Через некоторое время Джумагуль уже различила самодовольный с характерной тягучестью голос Кутымбая. Затем слуха ее коснулся отвратительный шамкающий голос Айтен-муллы. Остальные были незнакомы.

Немного пообвыкнув и осмелев, Джумагуль краешком глаза взглянула туда, откуда доносился властный, надменный голос. Его владельцем оказался тучный мужчина с седой головой. «Неужели это и есть жених Бибигуль?» — ужаснулась девушка и повела взглядом в другую сторону, в самом дальнем углу, положив перед собой раскрытую книгу, сидел старик в белой чалме. А рядом с Кутымбаем вполуоборот к Джумагуль лежал, опершись на локоть, молодой человек с черными курчавыми волосами. В тот момент, когда девушка украдкой разглядывала его, гость повернулся, и Джумагуль чуть не вскрикнула — это был тот черноусый всадник, которого видела она на берегу Еркиндарьи. Его устрашающий вид так поразил тогда Джумагуль, что она и потом, много дней спустя, вспомнив о нем, содрогалась. И вот сейчас он снова перед ней... Первым желанием ее было вскочить и бежать из юрты. Но Джумагуль сдержала себя. Еще ниже склонив голову и уже не рискуя поднимать глаз, она сидела перед очагом, и одна мысль сверлила ей голову: «Хорошо, чтобы он оказался женихом Бибигуль. А не то — ох, боюсь — как бы мне не оказаться у него в лапах!..»

А гость, будто разгадав ее мысли, в упор уставился на Джумагуль, беззастенчиво разглядывал ее косы, склоненную голову, сжавшуюся в комочек фигуру.

Девушка ощущала этот взгляд всем телом. Горячая кровь бросилась ей в лицо. В ногах появилась мелкая противная дрожь. Кумган с кипятком чуть не выпал у нее из рук. Джумагуль закусила губу.

Спасение совершенно неожиданно пришло от Кутымбая. Видимо, желая развлечь гостей, он завел разговор, и все повернулись в его сторону.

— Значит, друг мой Дуйсенбай, в конце концов ты стал моим зятем! — подмигнул присутствующим хозяин.

— Мой ясновидящий мулла всегда говорил, что я плохо кончу, — хохотнул Дуйсенбай, отчего все его тело заколыхалось.

Теперь Джумагуль уже знала точно: жених — Дуйсенбай. «Но, боже мой, — думала девушка, — ведь он ровесник отца Бибигуль!»

— Ну, если у жениха есть желание в последний раз перед свадьбой повеселиться, сейчас мы ему это удовольствие доставим, — мстительно усмехнулся Кутымбай и крикнул кому-то стоявшему за порогом: — Эй, там, позовите-ка сюда Айшу!

Джумагуль хорошо знала эту старую, давно овдовевшую женщину. Долгими зимними вечерами они, бывало, вместе с Бибигуль засиживались в ее тесной прокопченной юрте. Но в памяти Джумагуль это были самые светлые, самые интересные вечера: Старая Айша, колдуя над очагом, рассказывала девочкам древние предания и диковинные легенды. В них жили смелые, красивые, благородные герои. Они повергали могущественных врагов и погибали за свободу. Они были верны в дружбе и самозабвенны в любви. И все в этих легендах было чище, ярче, прекрасней, чем в жизни, которая окружала, давила и неволила бедных девочек... Сотни сказаний, тысячи удивительных стихов умещались в седой голове Айши, и Джумагуль испытывала к ней смешанное чувство наивного детского восторга и какого-то священного трепета.

Айша переступила порог, учтиво поклонилась мужчинам и присела на кошму рядом с Джумагуль. Это соседство сразу же успокоило и взбодрило девушку, будто сняли с нее какую-то тяжесть.