— Конокрад, говоришь... А может, их там целая сотня...

— Трус! — замахнулся камчой Джуманияз. — Шкуру спущу!

Пришлось подчиниться. Нехотя, едва волоча тяжелые ноги, с видом обреченных на вечные муки, двинулись шестеро нукеров по направлению к мостику. Шедший последним остановился.

— Вы бы не здесь — на мостке поджидали. А то конокрады эти мост перехватят — капкан, куда нам деваться?

— Ладно, идите, будем поджидать на мостке, — согласился Джуманияз-великан.

...Александр, привязавший неподалеку коня и снова подкравшийся к всадникам, очень отчетливо расслышал весь разговор. Значит, решили вернуться, довести до конца! И теперь уже, кажется, их не остановишь.

Спустившись за стеной камыша к самой воде, он видел, как по берегу, с той стороны, низко пригнувшись к земле, шли шестеро нукеров. Потом их тени слились с черной стеной кустарника, и уже только глухие удары кетменей говорили Александру, что там творится. В беспомощном отчаянии он поглядел на аул — туда, где в розовых клубах дыма горело ночное небо, подумал с тоской: не придут... Разувшись, сбросив одежду, он кинулся в ледяную воду канала, поплыл к противоположному берегу. Зачем? Что он сумеет там сделать? Над этим Александр сейчас не думал. Каждый удар кетменя молотом бил его по ушам, по голове, по самому сердцу, и мысли его были заняты только одним: еще несколько взмахов лопаты, еще пять — десять минут, и эта темная, мертвяще холодная масса неудержимой лавиной хлынет вниз, на аул...

Сильное течение канала снесло Александра метров на сто ниже того места, где копошились нукеры. Мокрый, дрожащий всем телом, он вышел на берег и, сам понимая бессмысленность того, что вершит, воздел голые руки, с диким ревом пошел на врага. И странное дело — басмачи побежали. Александр хотел закричать еще громче, страшней, но в эту минуту споткнулся, упал, задохнулся. Он молчал, а крик продолжался, крик нарастал. Это был уже гул, и Александру почудилось, будто идет этот гул из-под земли. Он поднялся, взбежал на пригорок и замер, не зная, радоваться ему или горевать: со стороны аула неслась гудящая толпа, — вот отчего бежали нукеры! — а рядом с Александром, почти у самых ног его, ревела, пенилась вода...

Первым примчался Калий. Желая определить глубину прорана, он с ходу ткнул вилами в воду и через мгновение уже купался в канале. Пришлось Александру снова нырять в ледяную купель.

К счастью, проран оказался не очень глубоким — не успели бандиты как следует над ним поработать. Но теперь с каждой минутой вода сама расширяла и углубляла проток. Нужно было срочно перекрыть ей путь в долину, потому что через час или два сделать это будет уже невозможно.

— Вилы, лопаты, посохи — все сюда! — командовал Орынбай. — Разбирайте мосток!.. Женщины! Бегите в аул — серпы, косы, мешки! Побольше, побольше!..

И закипела работа. Доски и бревна из разобранного мостка, вилы и посохи вбивались в проран, в воду летели связки тут же накошенной травы, охапки камышовых стеблей. Кто-то первым придумал, связав рукавами халат, как мешок, набить его землей и камнями. Пошли в ход халаты. А вскоре вернулись и те, кто бегал в аул.

Мужчины по очереди ныряли в воду и, опустившись на дно, придерживали шест. Несколькими богатырскими ударами Орынбай загонял его глубже.

Перед рассветом, когда самое страшное уже было позади, подошли на канал и те, кто тушил в ауле пожар. Силы прибавилось.

К утру вода была остановлена. Мужчины насыпали еще свежую землю — подымали для безопасности берег, а женщины, утомленные, с запавшими за ночь глазами, с побледневшими лицами, расходились уже по домам.

Невесть откуда появился пропадавший где-то Ходжанияз.

— Братцы! Вся мастерская наша, что кровью и потом, — в мелкие дребезги!.. — сообщил он, чуть не плача. — Плуги, бороны, сеялки — все пропало...

Александр сорвался с места, бросился вниз, на дорогу. Орынбай окликнул его:

— Постой, Мэтэсэ, вместе пойдем. Теперь уж куда торопиться?

Мужчины двинулись к дальней околице. Шли тяжело, молчаливо. И только Ходжанияз пестрокрылой бабочкой порхал перед ними, успокаивал, утешал, и утешения эти многим казались издевкой.

...Батрачком не солгал: стены да крыша — все, что осталось от мастерской...

В полдень аул еще спал. Или притаился после ненастья — зализывал раны. Надрывно мычали застоявшиеся во дворах коровы — пастух не погнал сегодня стадо на выгон. В чайхане, где всегда многолюдно, дремлет на супе мальчишка-разносчик, некого потчевать чаем, никто не пришел. На улицах пусто.

Откинув полог, Турумбет вышел из юрты, нахлобучил на брови папаху, туго затянул поясной платок. Привычный путь вел его к школе.

Он прошел через двор никем не замеченный, заглянул в обгорелую дверь. Потолок обвалился, от скамеек, на которых сидели детишки, осталось несколько черных, обуглившихся палок. На земляном полу в грязных растекшихся лужах валялись обрывки бумаги.

Он зашел, на корточках уселся у стенки, о чем-то задумался. О школе, которой больше не было? О детях, озорных пацанах и девчонках, которым, бывало, так и съездил бы по уху? Об учителе?..

Когда Турумбет вышел во двор, Дуйсенбай был уже там. Положив на козлы бревно, он пилил его двуручной пилой. Пила изгибалась, виляла, застревала в бревне.

Турумбет отвернулся, склонив голову, обошел Дуйсенбая, не взглянув на него. Дуйсенбай не окликнул. В воротах Турумбет будто за что зацепился — стал, повернулся, затем подошел к Дуйсенбаю, схватился за другую ручку пилы.

27

Много лет прошло уже, как впервые въехала Джумагуль в этот аул. И многое переменилось с тех пор — и в жизни Мангита, и в самой Джумагуль. Невестой, несмышленой девчонкой стояла она на том берегу канала и старалась прозреть, какую судьбу уготовил ей бог, потому что один только бог властен одарить тебя счастьем или повергнуть в беду. Какая наивность! Потом, уже в школе, где Джумагуль занималась, ей внушали другое: нет ни бога, ни черта — каждый сам полновластный хозяин своей судьбы, кузнец своего счастья или могильщик надежд, каждый сам себе бог!.. Приятный самообман... Айтбай-большевой, который открыл ей глаза, — вот кто вершил судьбу Джумагуль, кто ее бог! И Туребай с Багдагуль, которые подобрали ее, не дали погибнуть, — они тоже. И тот оратор на площади, и Нурутдин. Маджитов, и Марфа Семеновна — ее добрые боги... Но были и злые, они тоже, по-своему, поворачивали судьбу Джумагуль...

Белый в яблоках жеребец шел ровным, широким шагом. Джумагуль плавно покачивалась в седле. Рядом на вороном длинноногом коне ехал Ембергенов. По тому, как поглядывал Оракбай на нее, по его смущенному виду Джумагуль давно догадалась, о чем хочет джигит завести разговор. Но только подступал Оракбай к деликатной материи, как Джумагуль деловым, серьезным вопросом или совсем несерьезной шуткой тотчас сбивала его. В конце концов Ембергенов насупился, примолк, похоже, обиделся даже. А Джумагуль разглядывала такую знакомую ей дорогу, и мысли, будто перистые облака перед глазами на горизонте, медленно плыли у нее в голове...

Наверное, и она, Джумагуль, не ведая, сама не предполагая того, тоже на чью-то судьбу повлияла, была чьим-то богом — злым или добрым. Как же иначе: нити моей судьбы в твоих руках, человек — возлюбленный, товарищ, прохожий, а в моих — твоя судьба, твои радости и печали. Помни об этом. И я всегда буду помнить... Вот идут они, люди, по пыльному чимбайскому тракту — кто навстречу, а кто в ту же сторону... нет, не люди — боги, боги идут по земле...

С возвышенности, куда дорога подняла Джумагуль и ее молчаливого спутника, открылся вид на аул — глинобитные крыши, конусы юрт, утонувшие в зеленых купах деревьев, а вон большой дом, на околице тоже какое-то новое здание — этого раньше не было. Ну, довольно, хватит дорожных мечтаний! Нужно за дело! Сейчас будет улица с валуном посредине — и что его сюда занесло? — потом поворот, третий слева — дом Туребая. Стой, жеребчик, — приехали!