— Человеку с бородой не пристало заниматься игрушками — не мужское занятие! А вообще, любой мужчина вам посоветует: не стриги бороду при двух свидетелях: один скажет «длинная», другой — «короткая».
Из магазина женщины выходили с двумя узлами, плотно набитыми звенящим, мяукающим, стрекочущим товаром.
По дороге, задержав Джумагуль, жена Коразбекова пожаловалась:
— Знаешь, неспокойно у меня на душе: третий день вокруг яслей какой-то мужчина вертится. Сначала — дети во двор, он с ними заигрывать — мячик достал, леденцы предлагает, а сегодня на кухню зашла — с кухаркой сидит.
— Каков из себя?
— Каков... Джигит как джигит — с усами, в штанах... Зубы у него такие ровные-ровные... Одним словом, видный мужчина, пожалуй, красивый даже. Да?
— Откуда мне знать? — пожала плечами Джумагуль. — Может, предупредить Ембергенова?
— Ну, что ж, по-твоему, как увижу мужчину ближе версты от яслей, так бежать к Ембергенову?
— Смотри...
Около яслей Джумагуль тепло попрощалась с женщинами и вместе с Мукановым пошла в интернат — на сегодня там было назначено комсомольское собрание, и Баймуратов велел ей присутствовать.
Она опоздала — собрание уже началось. Слушался вопрос о приеме в комсомол новых членов.
Долговязый парень, тощий, с узкими покатыми плечами и тулымшаком — тонкой косичкой, оставленной на выбритой голове, — запинаясь, рассказывал свою нехитрую биографию. Коразбеков, сидевший в президиуме, ощупывал парня колким прищуренным взглядом.
— Зачем отпустил этот хвост? — набросился он на парнишку, как только тот смолк. — Когда сбреешь?
Юноша покраснел, засмущался.
— Мама сказала, так просто нельзя. Нужно той — большой праздник — сделать, много людей позвать, барана зарезать... А у нас нет барана — совсем бедные...
— Ты что, потомок муллы или ишана? — не отставал от джигита Коразбеков. — Бедные, говоришь... — и повернулся к председательствующему: — Социальное происхождение проверили?
— Да чего проверять — известно! Он уже год у нас в интернате! — крикнул бойкий парнишка из первого ряда.
Упершись руками в стол, так что спина его взгорбилась, Коразбеков уже нацелился было на этого смельчака, но Джумагуль опередила его:
— Для чего ты вступаешь в комсомол?
— Чтобы быть верным делу Ленина... чтоб уничтожить всех классовых врагов... Чтоб учиться... Чтоб защищать нашу родину!
— А тебя никто не принуждал вступать в комсомол? — спросил Муканов.
Лицо парня расплылось в широкой улыбке.
— Да вы что?! Я сам.
— Есть еще у кого вопросы? — поднялся председатель.
— Имеются, — откликнулся все тот же Коразбеков, неторопливо обошел стол и вдруг, резко повернувшись к парню, вонзил в него короткий вопрос:
— Бог есть?
Джигит растерялся, ответил не очень уверенно:
— А бог его знает... Слыхал, нету.
— Слыхал или знаешь точно? — наседал Коразбеков.
— Нету.
— Значит, нет, говоришь? А чем доказать можешь?
Положение юноши становилось трудным.
— Могу поклясться, если хотите...
— А водку пьешь?
— Не пробовал.
— Вот ты и попался, голубчик! — торжествующе воскликнул Коразбеков. — Юлишь, притворяешься, а на самом-то деле религия у тебя вот где сидит! — Он почему-то ткнул себя пальцем в живот. — Кто запретил водку пить? Пророк Мухаммед! А как должен поступать комсомолец?.. Если пророк говорит «нет», комсомолец говорит... что?
— Да... — потерянным голосом произнес совсем оробевший парень.
Быстрым движением Коразбеков выхватил из кармана бутылку, плеснул из нее водку в стакан, стоявший на столе президиума, протянул парню:
— На, докажи!
Не раздумывая, не обращая внимания на громкий смех в комнате и протестующие возгласы из президиума, юноша дрожащей рукой взял стакан и, зажмурив глаза, перевернул содержимое в рот.
Несколько минут он стоял, будто его оглушили — рот разверст, глаза выпучены, длинный тулымшак упал на лицо. Когда наконец дар речи к нему возвратился, он обеспокоенно спросил:
— Это не яд?
— Чудак! Религия — это яд! А водка — противоядие против религии. Хочешь еще? — удовлетворенно и уже как-то по-отечески покровительственно говорит Коразбеков, затем поворачивается к президиуму и тоном совершенно официальным заявляет: — Достоин! Я — за!
Бурная реакция зала. Джумагуль приходится выступать.
— Ребята! Товарищи комсомольцы! Тише!..
А когда устанавливается тишина, говорит:
— Кто ж это, интересно, учил товарища Коразбекова испытывать религиозность людей при помощи водки? Ерунда! Полнейшая ерунда!.. Правильно: религия — яд. Но водка — тоже отрава. Она изъедает и душу, и тело... Но вопрос тут, конечно, не только в водке... и не только в религии... Некоторые, как Коразбеков, думают так: раз революция, значит, все вверх дном. Раныше водку не пили, значит, теперь будем пить! Раньше чай из воды делали, теперь, значит, будем воду из чая. Глупости! Раньше женщина бесправной рабыней мужа была, что ж, значит теперь муж рабом жены своей стать должен? Словоблудие это!.. Да, товарищи комсомольцы, революция многое перевернула — общественный и государственный строй, отношения между народами, человеческое сознание... Но многое, лучшее из того, что было раньше, революция не будет ни переворачивать, ни уничтожать. Разве мало у нашего народа прекрасных традиций? Мы обязаны их сохранить. Разве мало замечательных дастанов и песен было сложено нашими поэтами и сказителями? Зачем же нам отказываться от этого богатства или переворачивать его вверх дном?! На Третьем съезде комсомолии, в двадцатом году, Ленин говорил, что коммунистом можно стать только тогда, когда обогатишь свою память всем лучшим, что было создано в прошлые века. Он говорил...
Топот бегущей толпы, громкие крики прервали рассказ Джумагуль. Резко хлопнула дверь. Всклокоченный парень бросил с порога:
— Айджан, дочь водовоза, убили!..
Она висела на перекладине городских ворот. Ей было одиннадцать лет...
Джумагуль открыла глаза, прислушалась. Ночь. Во сне ровно дышит Тазагуль... Через пять лет ей тоже будет одиннадцать... Двадцать две буквы алфавита, сложение и вычитание в пределах первого десятка — вот все, что успела узнать Айджан... Ее хоронил весь город — мужчины, женщины, дети... Кто это сделал? За что? За что девочку?.. А ты говорила, убеждать, перевоспитывать, миловать... Нет, мстить! Уничтожить их всех! Звери!..
Быстрая тень метнулась по комнате. Приподнявшись на локте, Джумагуль посмотрела в окно. Ветер? Нет, на улице тихо. Такая тишина, что страшно становится... Устала, изнервничалась, кошмары начинают мерещиться. Нужно уснуть...
Но сон не шел.
Трудно придется. Завтра уже, наверное, половины учеников в школе не будет — не пустят родители. А что я могу им теперь сказать? Все видели: городские ворота... перекладина... маленькая, хрупкая девочка... Ульджан, несчастная женщина... Это я во всем виновата! Я заставила ее отвести девочку в школу! Если б не я...
Тело Джумагуль сотрясается от рыданий. Она подымается, укутавшись пуховым платком, стоит у окна. Ужасная ночь!..
Скрипнула дверь — кто-то снаружи налег на нее. Не поддалась.
Джумагуль метнулась к детской постели. Кричать? Звать на помощь? А если он по голосу узнает, куда стрелять?.. Забыла, все забыла!
Трясущимися руками она достает спрятанный в нише наган, неслышно подбирается к двери.
Медленно, будто на ощупь, подымается по щели кинжальное лезвие. Вот оно наткнулось на железный крючок, звякнуло...
Джумагуль прижалась к стене. Дверь прикрыла ее. Стрелять! Нужно стрелять! Нет, не сейчас, еще не сейчас...
Он минуту стоит на пороге, вглядывается в темноту, затем пружинистым шагом рыси ступает в комнату. Шаг... Еще шаг... И вдруг, словно что-то почуял, рывком повернулся...
Вот теперь нужно стрелять!..
Два громких выстрела разбудили соседей. Первым прибежал Нурутдин.
Посреди комнаты, раскинув крестом руки, вытянулся какой-то мужчина.
