Тимофей закрыл пустую шкатулку и долго возился с замочком. Николай повернулся ко мне. Смотрел он на меня, по-моему, уже давно, с той минуты, как я выдохнул на несколько секунд раньше сигнала рации.

[Марк стоит посреди комнаты и смотрит на кинжал. Вокруг бегают, кричат, а он стоит. Милый, он ему улыбается.]

Навес сворачивали уже при фонарях. Американку увезли в закрытом фургоне, я видел только, как фургон уходил по полю без огней. Марка увезли в другом экипаже, с Тимофеем и с конвоем в шесть человек, но конвой этот охранял уже не арестанта. Мы с Николаем задержались, он хотел услышать отчет опергруппы.

— Остался Савельев, — сказал я. — Его надо найти.

— Попадется, возьмем, — кивнул Николай, хотя было заметно, что ему на Савельева особо наплевать после возвращения Грани, обретения ее полноправного хозяина и поимки преступницы и шпионки.

— Он надел на девушку ошейник с порохом, — нахмурился я.

— Я помню. Но этим пусть занимается стража или МОЛОТ. При всем уважении, Петр Алексеевич, это не дело особого комитета короны. И своих людей под него я не дам.

— Значит, найду сам.

Хотя я понимал, что сейчас Савельев скорее всего уже далеко. Он кивнул: другого ответа он, похоже, и не ждал. Потом снял фуражку и сунул ее под мышку.

— Спасибо вам. За то, что не уехали, хотя я трижды велел.

— Это может сойти за исполнение услуги? — хмыкнул я.

— Нет, — безапелляционно ответил он. — Но вы определенно заслужили вознаграждение за помощь, так что не волнуйтесь, старались вы не зря.

Спорить я не стал.

— Марка я увижу?

— Завтра или на днях. В ближайшее время его будут осматривать наши специалисты, и я бы им не мешал. Но, как я и говорил, теперь он останется в столице.

— Что же, тогда мы можем ехать?

— Погодите, — покачал Николай головой. — Мне известно, что прошлой осенью в Грозове за одним столом сидели владельцы жемчуга, топаза и изумруда. Мне об этом ужине докладывали, и, хотя мы не стали влезать в ваши с Устюговым и Навским разборки, я в курсе если не всех, то значительной части перипетий, что вы из-за них испытали.

[Он знает про тот ужин, милый! Откуда⁈]

— Ужин и правда вышел неудачный, — сказал я.

— Знаю. Но, возможно, скоро в столице состоится другая встреча. Изумруд, сталь и бриллиант. Может быть эта встреча будет более продуктивной?

Бриллиант? Диамантовы? Но хозяином Грани Бриллианта ведь является глава рода Романовых, то есть…

Три дня после операции не происходило ничего.

Угол серой стены здания комитета так и торчал в моем окне. За три дня из его ворот к нам никто не вышел. Ася с Семой ходили по городу уже без дела, просто чтобы не сидеть. Ремизова скрупулезно чистила кирасу. Игнатьев уходил по своим делам в комитете и приходил серый. Кажется, его до сих пор мурыжили за то, что он профукал Грань и попал в плен к врагу.

— Варя уже спрашивает, когда назад, — сказал Сема на третий вечер, доедая. — Мне Хозяюшка передает. Я говорю: Петр Алексеевич сам не знает. Они говорят: пусть узнает.

— Узнаю, — ответил я. — Только у кого?

Через час после этого вопроса, будто ответ пришел от самой вселенной, явился Николай, лично, без мундира, в сером сюртуке, какие носили его люди. Из-за плеча у него выглядывал коридорный с ключами, которому он, по лицу судя, ничего не объяснял.

— Завтра в одиннадцать за вами придет экипаж, — сказал он с порога. — Оденьтесь подобающе. Вас хотят видеть во дворце.

— Кто?

— Не делайте вид, что вы не поняли, Петр Алексеевич. Государыня. Одного.

Сема перестал жевать.

Экипаж был закрытый, с гербом на дверце. Ехали мы с Николаем сорок минут через весь город, по пути подобрав Жарова от портного, уже в строгом представительном сюртуке, потом еще четверть часа катили по одной прямой аллее через территории дворцового комплекса.

Аллея кончилась воротами. Створки в них были кованые, в три человеческих роста. В узоре решетки, если приглядеться, повторялся один и тот же знак: щит, а на щите камень с пятью гранями.

Створки открылись без человека. Через перстень за узором проступил контур, по всей высоте, такой плотности, что глаза заболели раньше, чем я успел его прочесть.

[Ой. Милый, я это тоже вижу. Через тебя. Оно во всю стену, и не кончается.]

За воротами был внутренний двор, но мы все равно ехали по нему еще пять минут. Слева и справа тянулись флигели в три этажа, одинаковые, с одинаковыми рядами окон. По брусчатке через равные промежутки стояли караульные в белом, попарно; ни один не повернул головы.

Дворец открылся в конце двора. Четыре этажа белого камня, а над серединой еще два, под зеленым куполом, и по всему фасаду в два ряда окна, огромные, высотой метров по пять. Полдень висел над куполом, белое резало глаза.

— Тридцать лет здесь работаю, — сказал Николай. — Тридцать лет въезжаю в эти ворота, а мне все еще неловко.

У подъезда нас ждали двое в белом. Николай сошел первым, я за ним. Мрамор ступеней под ногами был стерт посередине в широкую заметную ложбину. По этой ложбине я и поднимался.

Наверху, когда мы вошли через огромные даже не двери, а настоящие ворота, начались залы.

Они открывались один за другим, через распахнутые двустворчатые двери. Паркет наборный, из четырех сортов дерева, с узором, который повторялся только раз в двадцать шагов. Потолки расписаны, только роспись я разглядеть не пытался: для этого надо было останавливаться, а Николай не останавливался. В третьем зале вдоль стен стояли часовые с алебардами. Из окон четвертого зала, высоких, от пола, открывался парк и пруд с лебедями, хотя из следующего зала уже было видно то, что и должно было быть: подъездную дорогу.

[Милый, сколько же людей это все моет?]

В седьмом зале Николай свернул. Дверь здесь была уже обычной, в рост человека, без золота, за ней коридор с ковром. Ковер заглушил шаги. В конце коридора еще одна дверь, белая, а у нее никого.

Николай остановился, поправил Марку ворот тем же движением, каким Варя поправляла его мне в Грозове, взглянул на меня, кивнул. Постучал костяшкой один раз.

— Я здесь не нужен, — сказал он. — Я подожду в коридоре. Входите.

Он открыл дверь и остался снаружи.

Комната была маленькая, с одним окном. Тяжелые шторы, кресла с потертыми подлокотниками, ковер, на ковре собака, старая, седая по морде. У окна стол, на столе чай на троих. В углу напольные часы в резном корпусе; еще с порога я услышал, что они стоят.

Она сидела в кресле у окна, спиной к свету, и вязала. Ее Императорское Величество Елизавета Четвертая Романова.

Маленькая, сухая, в темном платье с высоким воротом, в очках. Волосы совсем белые, убраны просто, без всякого узла. Руки над спицами в пятнах, каких не скроешь. Лицо у императрицы было такое, какое бывает у очень старых женщин, которые каждое утро встают в шесть и отправляются ходить по парку с палками — сморщенное, но бодрое.

— Подойдите, Петр Алексеевич, — сказала она. — Сейчас лето, но я старая и люблю тепло, потерпите. И вы, Марк Антонович, тоже не стойте.

Жаров сглотнул, вытянулся по стойке смирно, отдал честь, после чего все-таки позволил себе немного расслабиться и вслед за мной двинулся к императрице. Собака при нашем приближении подняла голову, но почти сразу опустила.

На третьем моем шаге перстень нагрелся так, что я чуть не дернул пальцем. Не боль, тяжесть. Та же тяжесть встала в груди, на вдохе, и осталась там. Через перстень я глянул на нее и сразу отвел глаза: смотреть было почти больно. Свет маны заливал все, ровный, полуденный, без границ и без середины.