Их спор заставил меня взглянуть на эту землю новыми глазами. До сих пор всякая высадка на берег была для меня стоянкой. Налили воду, взяли бобра, выменяли продуктов и ушли. А здесь я впервые прикидывал, сможет ли земля постоянно кормить людей без муки из Бостона и солонины из Охотска.

Ученые мужи еще долго спорили, а я вспоминал времена, которые ещё не наступили. Вроде и американцы, и канадцы живут неплохо и не голодают. Так что, наверное, игра стоит свеч! На обратном пути надо будет присмотреться к бухте повнимательнее. Может, и правда, устроить тут колонию, которая будет по короткому пути снабжать Ситку привычной едой?

Но то дело неблизкой весны, а сейчас надо было разобраться с парой спасённых пленников.

Тем временем Иванов вставал на ноги. Он уже ходил по палубе через несколько дней после той стоянки. Он был худой, как жердь, быстро уставал, но глаза у него стали живые. Хорошая еда, покой, тепло и Лангсдорф со своей аптекой сделали своё дело. И вот что мне понравилось. Этот человек не раздавал никаких громких обещаний. Он просто огляделся на корабле, нашёл остатки китайского вина, того самого, каким мы расплачивались за Савву, сушёные ягоды и мёд. Он повозился день у камбуза и поднёс мне кружку.

Я попробовал и приятно удивился. Напиток сильно напоминал мой дико-графский пунш, только холодный. И правда, мастер!

Дальше он взялся за соль. У нас в трюме лежала половина пуда горчащей соли, которую держали уже непонятно зачем. Иванов растворил её в котле, дал отстояться и начал добавлять какой-то порошочек из своих запасов. Добавит, размешает и попробует на вкус. Потом снова. И ещё! Размер добавки всё уменьшался. Потом он остановился, отфильтровал рассол от осадка и выпарил заново.

Соль после его возни выходила хоть на царский стол! На материке цена такому фокусу копейки. А у нас вся заготовка рыбы и мяса держалась на соли, и невидимка тихо, без единого слова, вернул экспедиции полпуда ценного консерванта.

Савва смотрел на это со стороны, и я видел, как его разбирает. В конце концов он не выдержал и явился ко мне с предложением, от которого грохнула вся палуба.

— Вы, вашсиясь, порох подмочите, а я переделаю в толковый!

Понятное дело, все только посмеялись. После выкупа Саввы, съевшего целый бочонок, пороху оставалось в обрез. Мочить его нарочно ради показательного номера было роскошью не по нашему карману. К тому же я крепко помнил слова мастера, что его порох похуже заводского будет. Ну и что же, менять хороший припас на худший, да ещё собственными руками? Нет уж, увольте!

Но высмеивать его предложение я не стал, ответил, что и так верю ему, а настоящее дело найдётся позже, его ждёт порох, подмоченный без нашего желания. И не обязательно на Ситке или в Ново-Российске, море большое, случай представится. А до тех пор пусть помогает Иванову и присматривается к хозяйству.

Савва поворчал, что при таком отношении он до самой Калифорнии просидит без ремесла, но делал это без обиды.

Иванов отозвался на всё это в своей манере, то есть никак. Он молча подвинул Савве мешок с ягодой, чтобы перебирал. В общем, у меня на борту завелось маленькое соревнование двух мастеров. Ну и пусть доказывают пользу наперегонки, экспедиции сплошная выгода!

А через несколько дней море подкинуло нам кое-что поинтереснее полупуда соли.

Корабль заметили под вечер у пустынного берега, где по карте не значилось ничего, кроме бурунов. Силуэт был наш, узнаваемый с одного взгляда, и осадка та самая. «Юнона», не иначе. Только она стояла странно, под малыми парусами, носом к зыби, в месте, где ни один здравомыслящий шкипер не бросит якоря. И она не ответила на наш сигнал.

Дело дрянь, решил я. Хрен его знает, что у них там стряслось, а вариантов было несколько, и все поганые. Повреждение, повальная болезнь, нападение местных. Или испанцы, которые прихватили судно и оставили призовую команду на борту. Издали было не различить, а подходить всё равно придётся.

Готовились без суеты. Пушки демонстративно не выкатывали, но расчёты встали к орудиям, и фитили тлели. Мезенцев собрал на шканцах два десятка промышленных с ружьями. Часть алеутов спустилась в байдарки и держалась у борта, готовая рассыпаться по воде. Сукин вёл «Елисавету» к чужому кораблю по дуге, не подставляя борт, и командовал по своему обычаю шёпотом, заставляя каждого повторять приказ. Я стоял рядом и ловил себя на том, что рука сама проверяет пистолет за поясом. Прямо как перед стрелкой с незнакомой братвой, когда едешь и не знаешь, будет разговор или пальба.

Обошлось! На «Юноне» разглядели наш флаг наконец, засуетились, и правильный ответ пополз на фалах. Отпустило так резко, что я длинно выругался себе под нос. А когда знакомая фигура появилась на палубе и замахала шляпой, я уже смеялся в голос. Хвостов, живой и здоровый, собственной персоной!

Я сидел в его тесной каюте на «Юноне» через полчаса. Николай Александрович осунулся, оброс и ругался так, что уши вяли даже у меня, человека бывалого. Мы наскоро сверились, кто и где потерял время, и вышло почти поровну. Мы возились с пленниками и промыслом, они куковали в Сан-Франциско.

Дальше начался рассказ, ради которого стоило догонять его. Короче, «Нева» с Резановым осталась в Сан-Франциско. Русских там встретили кисло. Торговля с иностранцами у испанцев запрещена начисто, и бумаги кругосветной экспедиции выручили только «Неву». «Юнона» не значилась в тех бумагах, и испанские офицеры смотрели на неё, как таможня на мешок без пломбы. Они ссылались на приказы из Мадрида, требовали объяснений, грозили запретить выгрузку, а там, глядишь, недалеко и до задержания судна. Хвостов двое суток просидел на бумагах и допросах и до сих пор не мог спокойно говорить про это.

Резанов выправил положение. Хвостов скупо пересказывал, как именно, потому что сам видел только результат. Подарки начальству, обеды, камергерский лоск и жадное любопытство местной знати к человеку из далёкого Петербурга. Испанцы так и не стали продавать провизию, закон есть закон, но вместо торговли пошла схема взаимных подарков. Хвостов рассказывал без подробностей, как она устроена, ему хватало результата.

Я увидел собственными глазами, что схема работала, когда Хвостов повёл меня в трюм. Мешки пшеничной муки! Зерно, бочонки с горохом и салом, лук, тыквы, вязки сушёных плодов, от которых рот наполнялся слюной. Мои гребцы, спустившиеся со мной, застыли у трапа, как дети у прилавка с леденцами. Такого изобилия годами не видели на севере. Вот она, Калифорния, во всей красе!

Хвостов не скрывал, что была у испанцев и своя корысть. Сомнительная «Юнона» мозолила глаза на рейде и портила бумаги всем, кто был обязан не замечать её. Поэтому Резанов погрузил на неё часть провизии и отправил на север с поручением присмотреть место для промысловой базы выше Сан-Франциско, где можно бить морского бобра, не спрашивая разрешения ни у кого.

— Часть берега я уже осмотрел, — закончил Хвостов. — Теперь пойду обратно к югу и проверю подробнее всё, что приметил. Идёмте вместе, Фёдор Иванович! Ваши алеуты весь берег с воды прощупают, а мне лишние глаза и пушки не помешают.

Я согласился не раздумывая. Мне всё равно было по пути к Резанову, а совместная разведка не требовала ни дня крюка. Одно лишь скребло. Хлеба и овощей в этой Калифорнии хоть завались, судя по трюму, только он доставался нам единственно по личной ловкости одного камергера. Мука есть сегодня, когда Резанов очаровал коменданта. Сменится комендант завтра, или Резанов уедет, и наше снабжение кончится вместе с его фокусами.

Я узнал позже уже от самого Резанова, как оно там делалось.

Интерлюдия. Сан-Франциско. Две недели назад.

«Нева» и «Юнона» держались в бухте Сан-Франциско под пушками Президио, как арестанты. В воде не отказывали, в помощи тоже, но испанцы провожали подзорными трубами каждую шлюпку, отходившую от русских бортов, и всякое дело требовало разрешения, которого приходилось ждать сутками.