Тут началось то, ради чего, если честно, я всю зиму и портил людям нервы.

Караул захлопнул ворота, не дожидаясь приказа. Бабы с ребятишками привычно потянулись за частокол, словно на работу: эту эвакуацию мы гоняли до тошноты ещё по снегу. Расчёты уже разбирали банники у крепостных пушек. Канонерские баты отвалили и пошли навстречу широким веером, а Кетль со своими встал мористее, откуда удобно отрезать отход чужакам.

Сукин рявкнул на боцмана, и «Елисавета» начала разворачиваться так, чтобы прикрыть рейд бортовыми двенадцатифунтовыми.

Резанов открыл, было, рот — что-то насчёт распоряжений и порядка. Его попросту не услышали: каждый уже нёсся туда, где ему по расписанию быть.

Такой порядок радовал меня больше всех кирпичей и коптилен. Люди знали своё дело и не ждали начальства. Вот это была служба; парада с меня хватило ещё утром.

— Атна! — крикнул с воды Кетль и добавил что-то ещё, длинное.

Тыгак, стоявший рядом, кивнул:

— Его знак. Медная река знак. Не колоши.

— Не стрелять! — гаркнул я. — Тревогу не отменять, пока сам не увижу, чёрт вас дери!

Мало ли кто нацепил чужие знаки, хрен разберёшь.

Оказалось — свои. Отлично! Бот подошёл к пристани, и на доски первым шагнул Акаитчо: в русской рубахе поверх кожаной, с новым ружьём за плечом и с физиономией гостя, заставшего хозяев не в духе. За ним посыпались воины, следом выгружали мешки, оружие и псов — рослых, лохматых, с наглыми жёлтыми глазами.

Первым делом эти твари обошли пристань и обнюхали Резанова. Камергер стоял соляным столбом.

Акаитчо оглядел закрытые ворота, бегущие расчёты и жерла, глядящие в его сторону, и вынес вердикт:

— Русские любят бояться!

Мезенцев перевёл, добавив от себя «извольте не серчать». Какое там! Я ржал в голос.

Самое занятное выяснилось потом: по дороге они завернули в Ново-Российск и перепугали его до икоты. Зазвонил колокол, испуганный народ забегал по двору кругами, ровно тараканы при свете.

— Будь мы враги — всех убить можно! — гордо заключил Акаитчо.

Твою мать! Я ведь Ларионова предупреждал! Своей рукой писал, что с севера пойдут числом немалым союзники и встречать их надо без пальбы. Ларионов завёл колокол и выставил караул. Научить людей действовать по набату руки не дошли. Такой позор комендант месяц будет помнить, коли не задубеет вовсе.

Акаитчо тем временем закончил осмотр нашей суеты и подобрел:

— Тут хорошо. Тут воины.

— Стараемся, — сказал я. — Ворота отворить, гостей кормить!

Пока их вели к кострам, я считал по головам. Насчитал пятьдесят два и мальчишку при собаках.

Полсотни! А уговаривались мы на полторы.

Вот тут во мне проснулся тот прежний я, который очень не любил когда его держали за лоха.

— Спроси его, — сказал я Мезенцеву. — Где остальные сто? Уговор на сто сорок был!

Акаитчо выслушал и окаменел. Он обиделся по-настоящему, отвернулся вполоборота и заговорил быстро, куда-то мимо меня.

Перевод потянулся через двоих. Акаитчо выучил десятков шесть русских слов, и короткие фразы рубит сам. Длинные переводит сперва толмач-алеут, затем Мезенцев; половина смысла теряется по дороге. Эллочка, помнится, обходилась тридцатью словечками и покрывала все случаи жизни. Акаитчо имел вдвое больший запас, но он — живой, ему не на всё хватало.

Короче, смысл такой. Атна идут тремя отрядами. Первая полусотня пришла на Ситку, вторая должна быть где-то в районе Ново-Российске, а третья выйдет к устью Медной через неделю. Разделились они, чтобы не окочуриться с голоду: в лесу крупным отрядам трудно прокормиться, а провианта им из Якутата так и не подкинули.

Вот сукин сын этот Ларионов!

Так или иначе, а по уговору, воинов Акаитчо надо было вооружить. Вздохнув, я велел открыть оружейку — при нём, при Кетле и при всех, кто хотел смотреть.

Подарками тут и не пахло. Это была уплата по уговору, и расплачивались при всех, чтобы завтра никто не отказывался от своих слов. Кусков вносил в ведомость каждый ствол, Сукин щёлкал замками и заглядывал в дула. Два ружья он отставил сам, не дожидаясь просьбы.

— Эти в починку! Гостям не дам, стыдно.

Акаитчо взял одно из отобранных, глянул в дуло, вернул на место и сказал что-то короткое, судя по лицу — про мать этого ружья. Мезенцев перевести не решился.

А Кетль стоял в стороне и смотрел, как я наделяю пришельцев-атна ружьями, теми самыми которые Баранов не дает даже союзникам-тлинкитам.

Вождь приберёг собак напоследок. Зимой я считал их тягловой скотиной для нарт и грузов: пятнадцать вёрст в день. Снега нынче нет, а псов они притащили — стало быть, чего-то я не понимаю.

По знаку вождя один кобель лёг у мешков и перестал существовать. Второго послали по следу мальчишки, ушедшего за сараи; пёс дошёл до угла и сел, не гавкнув. Третий вдруг поднял морду и весь подобрался: с подветренной стороны, шагах в сорока, стоял Кетль.

Пёс не лаял и не рычал: шерсть дыбом, глаза уставились в одну точку. Попробуй теперь спрячься.

— Засада, — сказал Акаитчо. — Собака чует раньше человека. И молчит.

А вот это дело! Служебные собаки нам пригодятся!

Я сразу выложил свои соображения, пока они не остыли. Медлить было нельзя.

— Надо за остальными идти. Пятьдесят атна — мало, нужно собрать силы в кулак. Давайте заберем их Елисаветой и быстро довезем на Ситку, а уж отсюда пойдем на тлинкитов. И канонерку с собой возьмём, заодно испытаем.

Резанов повернулся ко мне всем корпусом. Когда он заговорил, было видно, что он старается не взбесить «дикого графа», но и не потерять лица при подчинённых.

— Фёдор Иванович, позволю себе напомнить, что сейчас я представляю здесь Государя, военное же дело требует единоначалия!

Ой, да хрен с тобой, золотая рыбка, командуй! Всё равно то же самое и прикажешь.

*.*.*

Собрались у Баранова: весь ситкинский офис, шесть душ и один самовар. Планёрка с акционерами, как сказали бы в прошлой моей жизни.

Первые полчаса Резанов был хорош, надо отдать ему должное. Он выяснил, сколько людей останется оборонять Ситку, чем кормить пришедших, и кто отвечает за суда. Потом спросил, не кроется ли какая хитрость в том, что атна разделились на три отряда, и как мы собираемся сноситься с постами. Тут я мысленно снял шляпу: вопрос был дельный, я сам его себе задавал.

Потом камергера понесло, чёрт бы драл эту властную вертикаль. Он принялся определять даже число мешков с сухарями, начальников лодок, ночлеги и состав обоза. Ещё бы ведомость на портянки завёл, ей-богу. Задолбал!

Я сидел и слушал, как штатский, ни разу не нюхавший пороху, объясняет лейтенанту флота, чем крепить груз.

Злиться было глупо. Резанову война была даром не нужна, но самоустранения в Петербурге ему тоже не простили бы. Ситуацию там прочтут просто — был при мятеже и отошёл в сторону. Поэтому победой он решил командовать сам, а виноватых в возможном поражении заранее решил искать среди исполнителей. Схема вечная: успех приписывают себе, провал вешают на того, кто делал. Главный менеджер, чтоб его.

Спорить с таким клиентом в лоб не стоило. Проще было продать ему его же мысль, слегка причёсанную. Чем я и занялся.

— Стало быть, по вашему намерению сперва надобно собрать союзные силы и обеспечить сообщение с постами?

Резанов насторожился. Он ждал подвоха. От моего согласия камергер на минуту завис, как дешёвый компьютер.

— Разумеется.

— Тогда Сукин берёт суда, я — отряд атна, Александр Андреевич удерживает Ситку. Вы, Николай Петрович, руководите общим ходом отсюда и получаете донесения.

Резанов долго молчал. Я почти слышал, как в камергерской голове раскладывается пасьянс: начальство над всей войной при нём, лезть в чащу не надо, а донесения поедут в Петербург за его подписью.

— Вы удивительно прозорливы, граф. В этом и состоял мой замысел, — сказал он, наконец.

Баранов немедля подпёр решение цифрами: людей довольно, харчей до зимы хватит, и без «Невы» крепость выстоит. Лисянский добавил, что морская часть должна быть за Сукиным, а команду свою он не разбрасывает.