Затем вопрос с гувернанткой. Чарли побывал в агентстве и поговорил с суровой девушкой из Беарна и c крепкой сбитой уроженкой Бретани, ни одна из них его не впечатлила. Были и другие, которых он намеревался увидеть на следующий день.

Он пообедал с Линкольном Петерсом в «Гриффонс», пытаясь умерить свой восторг.

– Нет ничего, похожего на собственного ребенка, – сказал Линкольн. – Но ты ведь должен понимать и чувства Марион.

– Она забыла, как тяжело я работал здесь семь лет, – сказал Чарли. – А помнит только одну-единственную ночь.

– Тут есть еще кое-что. – Линкольн заколебался. – Пока вы с Хелен мотались по Европе, швыряясь деньгами, мы просто пытались выжить. От роста благосостояния мы ничего не получили, поскольку я мог заработать едва ли на страховку. Но думаю, у Марион были мысли о некоей несправедливости, ведь тебе в конце даже работать не пришлось, но ты становился все богаче и богаче.

– Все ушло так же быстро, как и пришло. – сказал Чарли.

– Да, и большая часть осталась в руках лакеев, саксофонистов и метрдотелей – что ж, теперь этому празднику пришел конец. Я сказал это только для того, чтобы объяснить чувства Марион относительно тех сумасшедших лет. Если ты зайдешь сегодня около шести, до того как Марион слишком устанет, мы сможем на месте обсудить все детали.

Вернувшись в отель, Чарли обнаружил послание, перенаправленное из гостиничного бара в «Ритце», где он оставил свой адрес с целью найти определенного человека.

Дорогой Чарли,

Ты так странно себя вел в тот день, когда мы встретились, что я подумала, что ты на что-то обиделся. Если это так, то это вышло не нарочно. По правде говоря, я много думала о тебе весь прошлый год, и мысль о том, что, приехав сюда, я смогу тебя увидеть, всегда была у меня в голове. Мы так хорошо проводили время той сумасшедшей весной, как и той ночью, когда мы с тобой украли велотележку мясника, или в тот раз, когда мы пытались дозвониться до президента, а у тебя были старый котелок и трость. Все кажутся такими старыми, но я совершенно не ощущаю возраста. Может быть, мы могли бы провести сегодня вечер вместе в память о старых добрых временах? Сейчас у меня мерзкое похмелье, но после обеда мне точно станет лучше, и я буду ждать тебя в пять в «Ритце».

Всегда с любовью,

Лорейн.

Его первой мыслью было восторженное изумление, что он, будучи зрелым человеком, украл тележку и катал Лорейн по улице Этуаль всю ночь до рассвета. Но в противовес возникла мысль о том, что это было ночным кошмаром. Запереться от Хелен было единственным подобным событием в его жизни, но вот инцидент с тележкой был одним из многих. Как много разгульных недель или даже месяцев должны были привести к такой вопиющей безответственности?

Он постарался представить, какой тогда ему казалась Лорейн – очень привлекательной, Хелен была очень этому не рада, хотя и не говорила ничего. Вчера в ресторане Лорейн показалась какой-то потертой, размытой, поношенной. Он совершенно не хотел ее видеть и был рад тому, что Аликс не дал адрес его гостиницы. Было облегчением вместо этого подумать о Гонории, подумать о воскресеньях, проведенных с ней, и о том, как говорить «доброе утро» и знать, что она рядом в этом доме ночью, спокойно дышит в темноте.

В пять он взял такси и купил подарки всем Петерсам: нарядную тряпичную куклу, коробку с римскими солдатиками, цветы для Марион, большие льняные носовые платки для Линкольна.

Приехав, он увидел, что Марион приготовилась к неизбежному. Она поприветствовала его как непокорного члена семьи, а не как зловещего незнакомца. Гонории рассказали, что она уезжает, и Чарли был рад, что ее тактичность позволила ей скрыть распирающее ее счастье. Только сидя у него на коленях, она шепотом высказала свой восторг и спросила: «Когда?», прежде чем ускользнула с другими детьми.

Он и Марион на минуту остались в комнате вдвоем, и, поддавшись импульсу, он быстро проговорил:

– Семейные ссоры – это очень горько. Они никогда не происходят по правилам. Они не похожи на ранки или царапины, а больше на разрывы на коже, которые не заживают, потому что не хватает сил. Я бы очень хотел, чтобы мы с тобой ладили получше.

– Некоторые вещи очень трудно забыть, – ответила она. – Это вопрос доверия. – На это не последовало ответа, и она спросила: – Когда ты планируешь ее забрать?

– Как только я смогу найти гувернантку. Надеюсь, не позднее послезавтра.

– Это невозможно. Мне нужно привести в порядок ее вещи. Не раньше субботы.

Он ухмыльнулся. Вернувшись в комнату, Линкольн предложил ему выпить.

– Я буду свою обычную порцию виски, – сказал он.

Здесь было тепло, здесь ощущался дом, люди собирались у камина. Дети чувствовали себя в полной безопасности и под присмотром, мама и папа были серьезны, внимательны. Им нужно было заняться детьми, и это было важнее, чем его визит. «Ложка с лекарством, в конце концов, важнее, чем натянутые отношения между Марион и мной». Они не были скучными людьми, просто они были погружены в повседневные заботы и обстоятельства. Он подумал, не мог ли он каким-то образом освободить Линкольна от его рутины в банке.

Долгий звонок в дверной колокольчик, няня прошла мимо них и вышла в коридор. Дверь открылась после другого долгого звонка, затем зазвучали голоса, и три человека в гостиной выжидательно посмотрели вверх, Ричард подвинулся, чтобы коридор был в его поле зрения, а Марион поднялась. Затем служанка вернулась, а сразу следом за ней послышались голоса, которые при свете оказались Дунканом Шафером и Лорейн Карлс.

Они были веселы, дурачились и смеялись. На мгновение Чарли изумился, не поняв, как они умудрились пронюхать адрес Петерсов.

– Ага. – Дункан дурашливо погрозил Чарли пальцем. – Ага!

И они оба разразились очередным приступом хохота. Растерянно и с упавшим сердцем Чарли быстро пожал им руки и представил Линкольну и Марион. Марион кивнула, не утруждая себя разговором. Она на шаг отступила к камину, ее маленькая девочка прижалась к ней, и Марион положила руку ей на плечо.

Со все возрастающим беспокойством, вызванным этим вторжением, Чарли ждал от них какого-то объяснения. После попытки сосредоточиться Дункан сказал:

– Мы пришли, чтобы позвать тебя на ужин. Лорейн и я настаиваем, чтобы вся неразбериха с твоим адресом закончилась.

Чарли подошел к ним поближе, как бы вынуждая их отступить в коридор.

– Извините, но я не могу. Скажите мне, где вы будете, и я позвоню через полчаса.

Это не произвело никакого эффекта. Лорейн внезапно опустилась на краешек стула и сфокусировала взгляд на Ричарде, воскликнув: «О, какой милый маленький мальчик. Подойди ко мне, малыш». Ричард посмотрел на маму, но не двинулся с места. Театрально всплеснув руками, Лорейн повернулась к Чарли.

– Пошли ужинать. Уверена, твои родственники не станут возражать. Мы так редко тебя видим. Но метко.

– Я не могу, – резко сказал Чарли. – Вы ужинайте без меня, а я вам позвоню.

В ее голосе появились неприятные нотки:

– Ну хорошо, мы уйдем. Припоминаю я, как ты однажды ломился в мою дверь, а на часах было четыре утра. Я хорошенько поднаторела в том, чтобы найти тебе выпивку. Пошли, Дунк.

Замедленными движениями, с размытыми сердитыми выражениями на лицах, нетвердой походкой они вышли в коридор.

– Спокойной ночи, – сказал Чарли.

– Спокойной ночи, – подчеркнуто холодно ответила Лорейн.

Когда он вернулся в гостиную, Марион не двинулась с места, только ее сын стоял теперь в кольце ее рук. Линкольн по-прежнему раскачивал Гонорию назад и вперед, как маятник.

– Какое бесстыдство! – разорвал тишину Чарли. – Какое возмутительное бесстыдство!

Никто из них ему не ответил. Чарли рухнул в кресло, схватил свой бокал, поставил его обратно и сказал:

– Люди, которых я не видел два года, имеют невероятную наг…

Он замолчал. Марион в ярости выдохнула, резко отвернулась от него и вышла из комнаты.