– Я не виню Марион, – медленно произнес Чарли. – но я думаю, что она может быть полностью во мне уверена. За три года я ни разу не сорвался. Конечно, мы все люди, и я могу сделать что-то не то в любой момент. Но если мы будем ждать еще дольше, я упущу детство Гонории и мой единственный шанс иметь дом и семью. – Он покачал головой. – Я просто потеряю ее, разве вы не видите?
– Вижу, – ответил Линкольн.
– Почему же ты раньше об этом не думал? – сказала Марион.
– Думал, полагаю, время от времени, но у нас с Хелен были трудные времена. Когда я давал согласие на опеку, я мог только неподвижно лежать в кровати в лечебнице, рынок меня просто выкинул. Я знаю, я ужасно поступил, и если бы я понял, что принесет Хелен покой, я согласился бы на что угодно. Но сейчас все иначе. Я полностью трудоспособен, я веду себя чертовски хорошо, так что пока не…
– Не смей выражаться при мне, – сказала Марион.
Он удивленно на нее посмотрел. С каждой новой фразой сила ее неприязни становилась все более и более очевидной. Она собрала по крупинкам все свои страхи и опасения и выстроила из них стену, разделившую их. Все эти мелочные придирки были, вероятно, результатом проблемы с кухаркой пару часов назад. Чарли все больше волновала мысль о том, что ему придется оставить Гонорию в этой враждебной к нему атмосфере. Рано или поздно все выплывает на поверхность: словечко здесь, покачивание головой там, и это недоверие необратимо укрепится в Гонории. Но он постарался придать лицу нейтральное выражение и засунул свой характер поглубже. Он заработал одно очко, так как Линкольн осознал всю абсурдность последнего высказывания Марион и ненавязчиво поинтересовался, с каких это пор она возражает против слова «чертовски».
– Вот еще что, – сказал Чарли. – Сейчас я в состоянии многое ей дать. Я собираюсь взять с собой в Прагу французскую гувернантку. Я снял новую квартиру…
Он остановился, поняв, что совершил глупый промах. Глупо было бы ожидать, что хладнокровно воспримут мысль о том, что его доход опять в два раза превышает их собственный.
– Полагаю, ты можешь купить ей намного больше роскошных вещей, чем мы, – сказала Марион. – Когда ты швырял деньгами налево и направо, мы жили, подсчитывая каждые десять франков. Полагаю, ты опять взялся за старое.
– О нет, – сказал он. – Я хорошо выучил урок. Я много и тяжело работал десять лет, ты знаешь, пока не преуспел в бизнесе, как и многие другие. Ужасно преуспел. И работать дальше показалось бессмысленным, так что я просто ушел. Такого больше не повторится.
Последовало долгое молчание. Нервы каждого из них были натянуты, и впервые за год Чарли захотелось выпить. Сейчас он был уверен в том, что Линкольн Петерс хочет вернуть ему ребенка.
Марион неожиданно вздрогнула; какая-то часть ее видела, что теперь Чарли твердо стоит на ногах, и ее собственные материнские чувства подсказывали ей искренность его желания, но она долгое время жила с предубеждением – предубеждением, основанным на неверии в то, что сестра счастлива, и которое, после шокирующих событий одной ужасной ночи, превратилось в ненависть. Все это произошло в момент упадка, связанного с проблемами со здоровьем и разными враждебными обстоятельствами, которые заставили ее искать осязаемое злодейство и осязаемого злодея.
– Я ничего не могу поделать с тем, что я думаю! – внезапно закричала она. – Я не знаю, насколько ты виноват в том, что Хелен умерла. Пускай это остается на твоей совести.
Его встряхнуло как от удара электрическим током, он вскочил на ноги, и непроизнесенные слова заклокотали в его горле. Он удержал себя в руках на мгновение, потом еще на одно.
– Давайте-ка притормозим, – беспокойно сказал Линкольн. – Я никогда не считал тебя в чем-то виноватым.
– Хелен умерла из-за больного сердца, – тусклым голосом сказал Чарли.
– Да, из-за сердца, – сказала Марион, вложив в эту фразу другой смысл.
Потом, в молчании, последовавшем за ее вспышкой, она мельком взглянула на него и поняла, что каким-то образом он получил контроль над этой ситуацией. Бросив взгляд на мужа, она поняла, что не стоит ждать от него помощи, и тогда она резко, как если бы ситуация перестала быть важной, выбросила белый флаг.
– Делай что хочешь! – закричала она, вскакивая со стула. – Это ведь твой ребенок. Я не буду стоять у тебя на пути. Я думаю, если бы это был мой ребенок, я бы хоть изредка бы навещала ее. – Ей удалось справиться с собой. – Вы двое все решили. Я не могу больше это выносить. Мне нехорошо. Я ухожу спать.
Она поспешила выйти из комнаты, и спустя мгновение Линкольн сказал:
– У нее был тяжелый день. Ты знаешь, как близко к сердцу она все принимает. – Его тон был почти извиняющимся. – Когда женщине придет что-то в голову…
– Конечно.
– Все будет в порядке. Я думаю, она сейчас понимает, что ты можешь позаботиться о ребенке, и мы не будем упорствовать и стоять на пути твоем или Гонории.
– Спасибо, Линкольн.
– Пожалуй, я пойду и посмотрю, как там она.
– Я уже ухожу.
Его все еще потрясывало, когда он вышел на улицу, но прогулка по улице Бонопарта вниз к набережной успокоила его, и, как только он перешел на другую сторону Сены, свежей и чистой под светом фонарей, он ощутил внутри ликование. Но вернувшись в свой номер, он не смог уснуть. Образ Хелен преследовал его. Хелен, которую он так любил, пока они не начали бездумно оскорблять любовь друг друга, разрывать ее на кусочки. Той ужасной февральской ночью, которую Марион помнит так живо, они несколько часов ссорились. Потом был скандал во «Флориде», и он пытался увезти ее домой, а потом она поцеловала молодого Уэбба прямо за столом, а потом случилось то, о чем так истерично рассказывала Марион. Когда он приехал домой один, он повернул ключ в замке в дикой ярости. Откуда ему было знать, что она приедет через час, одна, а на улице начнется метель, через которую ей придется пробираться в легких туфлях, слишком расстроенной, чтобы поймать такси. Как следствие – пневмония, от которой она чудом оправилась, и все сопутствующие этому ужасы. Они «помирились», но это стало началом конца, и Марион, видевшая все собственными глазами и представившая, что это была всего одна из многих подобных сцен, сопровождавших замужество своей сестры, так никогда ему этого не простила.
Воспоминания как будто приблизили Хелен, в белом мягком предутреннем свете, который просачивался сквозь полудрему, он поймал себя на том, что разговаривает с ней. Она сказала, что он совершенно прав насчет Гонории и что ей бы хотелось, чтобы Гонория была с ним. Она сказала, что рада, что у него все хорошо и становится еще лучше. Она сказала еще много других вещей – очень дружелюбных вещей, – но вот она стала кружиться, одетая в белое платье, все быстрее и быстрее, так что под конец он уже не мог разобрать того, что она ему говорила.
IV
Он проснулся счастливым. Дверь в мир опять была открыта. Он строил планы, будущие возможности для них с Гонорией, но внезапно он помрачнел, вспомнив все те планы, которые строили они с Хелен. Она совсем не собиралась умирать. Настоящее было слишком ценным – в нем была работа, которую нужно было делать, и люди, которых можно было любить. Но любить не чересчур, потому что он знал, сколько вреда отец может причинить дочери, а мать сыну, привязывая их к себе слишком крепко: впоследствии, в большом мире, ребенок будет искать в своем партнере то же слепое обожание, но, не сумев, скорее всего, его найти, отвернется от любви и от жизни.
Наступил еще один ясный хрустящий день. Он позвонил Линкольну Петерсу в банк, где тот работал, и спросил, может ли он рассчитывать на то, чтобы взять Гонорию с собой в Прагу. Линкольн согласился, что нет причин медлить. Только одно – официальная опека. Марион хотелось бы на некоторое время продлить ее. Она расстроена тем, как все обернулось, и это можно смягчить, только если дать ей понять, что ситуация будет под ее контролем еще год. Чарли согласился, ему нужен был только ребенок.
