— И как вы думаете, к отцу Лизы этот Шпайер тоже «являлся» в образе рыцаря? — Старый учитель набулькал очередную рюмочку и со вкусом пожевал соленый грибочек.
— Сначала, возможно, да. А вот когда случилась вся эта трагедия со стрелой, то, скорее всего, он уже не утруждал себя маскарадом с кольчугами и плащами. И стрела, я уверен, не была выпущена ни из лука, ни из арбалета — Шпайер просто воспользовался ею как простым кинжалом... А потом... Думаю, Шпайер был уверен, что Елизавета Андреевна про клад знает, так же, как и отец, считает его «золотом тамплиеров» и решил напугать девушку до смерти и вырвать из ее рук «казну»... Одного он не учел: Елизавета Андреевна ничего не знала о находке отца!.. Вы спросите, как я опознал Шпайера? Навел меня на мысль городовой, который услышал от одного... хм, мальца словечко «шпалер». Я поначалу думал, что речь идет о револьвере, а потом поговорил со знакомыми в сыскной полиции, и там-то и всплыла фамилия «валета», некогда «шуршавшего» в этих местах, они мне и карточку его показали... Вот, пожалуй, и все...
— То есть как это «все»?! — вскинулся Савелий Петрович. — А как же клад? Его-то куда?
— А клад... — Задонский как-то виновато вздохнул, — клад придется, согласно законам Российской империи, сдать в полицию и далее в госбанк... Правда, Елизавета Андреевна получит очень приличное вознаграждение — думаю... в общем, приличные деньги!
— Если вы думаете, господа, что я ужасно огорчена, — с улыбкой обвела гостей лукавым взглядом хозяйка, — то вы глубоко ошибаетесь! Мне нисколько не жаль расставаться с этим грязным золотом, которое... — голос Лизы вдруг дрогнул и прервался, — извините, господа! Папенька ошибался, считая, что эти деньги «чистые», а раз так, то золото это счастья никому не принесет. Конечно же, я сдам его в полицию, или куда там следует... И спасибо вам, господа, за то, что не оставили меня в беде! Вам, господин Задонский, особое спасибо и самая искренняя благодарность...
— Право, Елизавета Андреевна, вы ставите меня в неловкое положение... — скромно потупился репортер, хотя в глазах явно подпрыгивали и веселились отчаянные чертенята. — Я тоже рад, что дело «тамплиеров и валетов» закончилось вполне благополучно. Давайте-ка выпьем за здоровье нашего могучего рыцаря... нет — русского богатыря Василия, который оказался «джокером» и побил «козырного валета»... оглоблей! Герою — гип-гип, ура!!!
...Вечер закончился тем, что Савелий Петрович, несколько не рассчитавший, своих сил в поединке с перцовкой, неловко споткнулся при прощании на высоком крылечке, подвернул ногу, и «русскому богатырю» Василию пришлось отнести старика домой на руках. Василий шел твердо, нес пострадавшего бережно-аккуратно и добродушно гугукал себе под нос что-то ободряющее — вероятно, что-нибудь вроде: «Не ной, старый дурак, поставим мы тебя на ноги!»
Еще через несколько дней Лиза по-соседски пришла проведать «пострадавшего от зеленого змия» старика. Принесла пирогов, испеченных Глафирой, и добрых часа два распивала с Петровичем чаи и терпеливо выслушивала стариковские жалобы и байки. Когда все разговоры были переговорены, чай выпит и пироги съедены, а Лиза собралась уходить, хозяин вдруг объявил, что «имеет к Лизавете Андревне весьма деликатный и серьезный разговор»...
— Лизанька... Елизавета Андреевна, — несколько неожиданным торжественным тоном начал было старик, но сразу как-то сбился и, смущенно кашлянув, продолжил уже вполне обычным голосом: — Поскольку вы сирота, а я ваш сосед и вообще, так сказать, то, выполняя нижайшую просьбу некоего известного вам господина, я прошу вас... Да что это я аки посол персидский! Лизанька, милая моя, да выходите вы за Аристарха Матвеича, ведь любит он вас, а сказать никак не решается — тоже мне, а еще штабс-капитан! Так что вы нам скажете, голубушка, а? Отдаете, как говорится, руку и сердце? И сразу предупреждаю: отказа я не перенесу, я почти в бою раненный, убьете ведь старика... Так «да», Елизавета Андреевна?
— Ну что мне с вами делать? — улыбнулась Лиза и тут же покраснела. — Да. Да-да-да! Только вы уж не умирайте, пожалуйста, — я ведь вас тоже очень люблю, милый Савелий Петрович!
...Кухарка Глаша, несколько дней молча наблюдавшая за хозяйкой, с лица которой почти не сходила затаенная улыбка, на все вопросы по домашнему хозяйству отвечавшей как-то не сразу и порой невпопад, сделала свои выводы и как-то вечерком, грохоча у печи ухватами и чугунами, вдруг остановилась, тяжко призадумалась и, наконец, изрекла:
— Должно, на етот мясоед свадьбы ждать надо...
Солнце бледно-желтым пятном повисло в серовато-голубом небе, подсвечивая неярким сиянием верхушки старых заснеженных берез и золоченные маковки чисто выбеленной церкви. Среди серебрившихся густым инеем ветвей негромко покаркивали вороны, недовольно жалуясь на поджимавший с утра морозец. У центрального входа в церковную ограду нетерпеливо переминалась едва сдерживаемая крикливым, горделиво восседавшим на облучке кучером тройка — невероятно красивые, «в яблоках», лошади встряхивали гривами, всхрапывали, выпуская дымчато-белые облачка из обметанных инеем розовых ноздрей. Неподалеку расположились еще несколько празднично украшенных разноцветными лентами упряжек с важно-бородатыми кучерами, мерзнувшими в своих санях.
Наконец под суматошно-ликующий перезвон колоколов появилась шумная, весело и бестолково галдящая вереница народа. Впереди, чуть смущенно и растерянно улыбаясь, шли невеста, в кипенно-белом платье и длинной прозрачной фате, и, в строгом длиннополом сюртуке с белой хризантемой в петлице, жених. Одной рукой Лиза придерживалась за жениха, на сгибе другой несла большущий букет каких-то ярко-алых цветов. Аристарх, то и дело расплываясь в сдержанно-счастливой улыбке, заботливо укутал Елизавету в шубу, усадил невесту — да нет, уже жену! — в высокие сани, застланные голубым ковром, ловко уселся рядышком и, накидывая на плечи теплое пальто с бобровым воротником, негромко скомандовал вознице: «Поехали!» Застоявшаяся тройка резво тронула с места и, заливая перезвоном колокольчиков и бубенцов заснеженные улицы, понеслась по набережной. Следом умчался и свадебный поезд с ошалело галдевшими в предчувствии щедрого застолья гостями. Через несколько минут об умчавшейся свадьбе напоминали лишь зеркально-стеклянные следы от санных полозьев, да десяток оброненных на голубовато-белый снег алых цветков, празднично-радостной россыпью пламеневших среди чистых сугробов...
— Ишь, понеслись! — приплясывая от холода, сварливо забормотала одна из укутанных в длиннополые тулупчики и теплые платки старушек, чуть в стороне жадно наблюдавших за чужими свадебными хлопотами и, как водится на Руси, не скупившихся «надоброе слово». — А невеста-то ледащенькая... Говорят, что етот гусар-то на ней из-за денег женилси, вот те крест! У ей, я слыхала, папаша покойный клад с немереными тыщами нашел, а етот и рад чужое-то на дармовщинку захапать...
С березы, стряхивая сыпучий снег, с карканьем сорвалась ворона. Старуха испуганно перекрестилась и погрозила ей кулаком. Ворона оказалась обидчивой и меткой — сделала кружок над головами старушек и через мгновение подружка сварливой бабки, ехидно улыбаясь беззубым ртом, указала рукавичкой на довольно-таки заметное пятно на платке.
— Вишь как, Бог-то шельму метит! Злющая ты баба, Прасковья, ну чисто аспид какой! Был клад, но верные люди говорят, что Ли-завета-то все тыщи в церкву пожертвовала, за что ей вышла медаль и благодарность от самого благочинного. И девка она ладная, не ври! И лицом пригожая, и станом, и разумом Бог не обделил — не то что некоторых... Они тут недалече праздновают... Пошли, авось и нам рюмочку да кусочек калачика горячего поднесут!
— Калачика? Горячего... И рябиновочки, а? — засуетилась старушка. — Так что ж ты стоишь, ворона беззубая?! Ой, лихо мое, опоздаем ведь, опозда-аем! Пошли скорей, а то без нас ведь Лизку, горлинку нашу, пропьют!..
