10

К кладбищу, где работал Птиц, примыкал небольшой парк, вернее, остаток от леса. С одной стороны его догрызал город, а с другой въедалось кладбище, проникая, так сказать, изнутри. С каждым годом парк-лесок уменьшался в размерах, но в нем все еще пели по весне соловьи и стояли вдоль тропинок, еще не залитых асфальтом, самодельные скамьи, сработанные руками живущих неподалеку обитателей многоэтажек, тоскующих по природе. Каждый раз, идя на работу или обратно, Птиц проходил через этот парк. Порой скамейки там были пусты, а порой на них кто-то сидел, словно пытаясь вспомнить что-то забытое.

Как-то раз, возвращаясь домой, Птиц заметил невдалеке от тропинки, на небольшом удобном пеньке девушку с книгой. Все скамейки вокруг были пусты, но она предпочла им пенек. На следующий день пенек снова был занят той же девушкой. Проходя мимо, Птиц замедлил шаги, разглядывая ее. Девушка подняла голову и взглянула на него. Их глаза встретились. Птиц смущенно улыбнулся, и она тоже улыбнулась в ответ, вновь погружаясь в книгу. «Ничего особенного», — по-мужски отметил про себя Птиц, идя своей дорогой. Через два дня он снова встретил на том же пеньке ту же девушку с книгой. Она снова подняла голову, и они снова обменялись улыбками. Назавтра они уже кивнули друг другу, словно старые знакомые. Тогда же Птиц свернул с дорожки и подошел к ней.

— Вы не заблудились? — спросил он.

Она закрыла книгу и улыбнулась:

— Я скорее заблужусь в центре города.

У них над головой запел соловей.

— Птички читать не мешают? — спросил Птиц.

Она озорно сверкнула глазами:

— На это способны только люди.

— Извините, — смутился Птиц.

Она рассмеялась:

— Я не о вас. Кладбище — хорошее место. Только тут и можно почувствовать себя по-настоящему живой.

— А что вы читаете?

Вместо ответа девушка заглянула в книгу, пролистала несколько страниц, нашла нужное место и прочла вслух:

— Что ты делаешь, птичка, на черной ветке,

оглядываясь тревожно?

Хочешь сказать, что рогатки метки,

но жизнь возможна?

Это был Бродский, и еще это была проверка. Птиц не дрогнул:

— Ах нет, когда целятся из рогатки,

я не теряюсь.

Гораздо страшнее твои догадки;

на них я и озираюсь.

Она удивилась, но не показала этого и продолжила:

— Боюсь, тебя привлекает клетка,

и даже не золотая.

Но лучше петь сидя на ветке; редко

поют, летая.

— Неправда! Меня привлекает вечность.

Я с ней знакома.

Ее первый признак — бесчеловечность.

— И здесь я — дома, — закончил стихотворение Птиц и понял, что тонет в глазах незнакомки. И сейчас же, в тон коленцам соловья, подчиняясь неведомому импульсу, он прочитал одно из своих стихотворений — давних и любимых. В глазах девушки заметались искры интереса, и, когда он закончил, она спросила:

— Никогда не слышала. Кто это написал?

Соловей внезапно смолк, и в тишине Птиц выдохнул:

— Я.

Так встретились, как и полагается встретиться Двоим, — Он и Она.

11

Ее звали Ева, и ей привычнее было ходить по облакам, нежели по земле. У нее был муж, кадровый военный, с которым она уже три года моталась по гарнизонам Руси и оказалась в стольной Москве, по сути, случайно и потому, видимо, ненадолго. Еще у нее была профессия преподавателя биологии, но из-за постоянных переездов в школах она работала урывками, всюду была новенькой и потому чужой и профессию свою невзлюбила, оставаясь по-прежнему верна лишь биологии.

Биология помогала ей удивляться этому миру не только снаружи, но и изнутри, постигать непостижимое и потому — через логику и анализ — подойти к мысли, что все живое возникло неслучайно. Она пыталась осознать механизм чуда, когда из од-ной-единственной клетки получается самый настоящий человек и тонула в неведомом. Она прикладывала ладонь к собственному животу и, прислушиваясь к себе, безмерно удивлялась, что она сама является микрокосмом, способным это чудо произвести.

Помимо биологии в ней жила любовь к литературе вообще и к поэзии в частности. С пятнадцати лет она заболела бардами, научилась играть на гитаре и самозабвенно пела чужие сочинения, так хорошо сочетавшиеся с ее личными переживаниями. До сих пор она не могла понять, как ее мужу удалось стать таковым, то есть втиснуться в ее жизнь — он был человек абсолютно рациональный и, если можно было так сказать, рожденный именно для армии. Она же ему совсем не подходила, живя неземным и принадлежа к тому типу существ, которые появились на земле по нелепой случайности. История строительства их «семейного очага» отличалась от истории семьи Птица точно так, как отличается строительство военного объекта от возни дачников в каком-нибудь садовом товариществе «Светлячок». Все дела в семье решал муж, априорно полагая, что муж — это изначально руководитель-авторитет-голова, и потому человек, а жена — только придаток, некая хозяйственная часть, на которой базируется готовка, уборка и размножение вкупе с сексуальной удовлетворенностью руководителя. До размножения дело, правда, все не доходило — Ева твердо не хотела детей, не желая испытывать на себе механизм воспроизводства. Муж, привыкший всюду и всегда руководить, здесь оказывался бессилен, успокаивая себя мыслью, что «пускай перебесится баба». Ева же в этой семейной жизни, абсолютно чуждой, как оказалось, ее существу, закрылась, как закрывается цветок, прячась от темной и прохладной ночи. Муж совершенно не понимал и — более того — не хотел понимать ее. Они жили вместе в параллельных мирах.

Она всегда представляла себе военных, руководствуясь стереотипами, почерпнутыми из анекдотов, и, словно нарочно, оказалась женой одного из них, спрашивая себя потом, как это могло произойти. Она никогда не тяготилась одиночеством, часто нарочно избегая общества людей, — наедине с собой ей было уютно и хорошо, как бывает, скажем, зимой в маленьком домике, набитом книгами, где горит камин и никуда не нужно идти. Но в тот момент она оказалась в такой ситуации, когда оставаться одной было просто страшно: она рассталась с любимым человеком, который был нестерпимым бабником и эгоистом, а она больше не могла так жить. Она понимала, что может сдуру сотворить с собой что-нибудь жуткое, и тут подвернулся этот офицер. У нее было ощущение, словно ее взяли за шкирку и, за неимением лучшего, бросили в его объятия. Она сразу поняла, что он вовсе не ее человек, но, по генетической бабьей привычке, оставила все как есть, сделав вид, что смирилась.

Муж даже не понимал, для чего нужен семейный совет, чтобы, скажем, определить, куда поставить новый шкаф. Он просто ставил Еву — как перед фактом — перед уже установленным шкафом. Ее вещи после очередного переезда он размещал в тех местах, которые считал наиболее для этого подходящими. К ее книгам, кассетам с бардами и гитаре он относился как к ненужному и глупому хламу, а бренчания на гитаре и бардовских позывных вообще не выносил. Но Ева всю свою энергию направляла на борьбу за это свое пространство, среду обитания, заменяющую ей дом. Она упорно и молча выволакивала книги по биологии и со стихами из дальних закоулков, куда их прятал муж, и оставляла буквально под ногами, так, чтобы они были рядом с ней — доступны и осязаемы. Муж сердился, читал ей логические нотации, убирал книги в новое место, но она все равно не сдавалась. Она купила плеер и слушала любимые песни через наушники, а читать и играть на гитаре уходила в ближайший парк, туда, где было меньше всего народа. Когда она оставалась дома одна, это был великий праздник, которым она наслаждалась минута за минутой, растягивая и смакуя удовольствие.